Я занят

— Саша… Александр Казьмин, алло. Шу-урик. Шуридзе? Шуриташвили! — пытается привести в чувства своего парня Ярослав, несильно тараня плечи Александра указательными пальцами. — Я занят, Ярик, не трогай меня. — отрезает Казьмин, резкими движениями открывая ноутбук и устанавливая его на собственных коленях, и поудобнее откидывается на спинку мягкого дивана. Кухня, некогда принадлежавшая одному (!) только Баярунасу, теперь находится в страшной оккупации в виде кучи кружек из-под кофе и пронзительно-едкого взгляда Александра, решившего, по всей видимости, в ближайшее время полноценно переселиться на кухню, с кроватью и, может, даже ванной, чтоб все было сразу под рукой. И что же делать? Правильно, ничего, и Баярунас, пробурчав что-то недовольное, приторно громко топает в общую — пока что — спальню. Единственный выходной на месяц хотелось бы провести, как ни странно, вместе. Несмотря на то, что они довольно часто пересекаются то на сцене, то за кулисами, в гримерке или других рабочих пространствах, это все-таки была и остается работа. Их окружает множество людей, и каждому обязательно надо переговорить с кем-нибудь из них лично, составить график на ближайшие спектакли, а может и раздать новые роли, при этом уведя обоих для обсуждения сюжета. И разве во время работы позволено обжиматься и целоваться по разным углам, не боясь, что в любой момент их могут заметить любопытные глаза, которые потом передадут увиденное как в письменной, так и устной форме? Нет! (и пускай Баярунас делал так пару-тройку раз: Казьмин был крайне обеспокоен после таких выходок, хоть и уходил весь красный и смущенный). И Ярослав постепенно смирился с этой истинной, надеясь вылавливать моменты ценной близости вне стен театра. А сейчас, видите ли, Казьмин решил перетащить работу полностью в их общую квартиру! «Так дело не пойдет. Что же, я так каждый выходной буду проводить под его клац-клац клавишами?» — рассерженно думает Баярунас, падая на кровать и обвивая в подобии объятий гитару, так вовремя оказавшуюся под рукой. — «Теперь только мы…» — думает он, и идея щелкает у него в мыслях, да так ярко, что почти лампочка загорается над макушкой, как в каком-нибудь глупом мультфильме. — Теперь только мы! — радостно восклицает Ярослав уже вслух и, поудобнее устроившись на кровати, расставляет пальцы в нужном порядке на ладах… *** «Му-усара-а!» — Александр вздрагивает, слыша пронзительный голос через тонкую стену, и промазывает мимо нужных букв на клавиатуре, нахмурив от досады брови. Текст плывет перед глазами, потому что слова из странного видео не дают сосредоточиться. Не сидится же этому Ярику ровно! — «С большим лицом нача-альни-ик… Му-усара-а!» — Ярик, замолкни! Тебя на весь подъезд слышно. Или ты им назло мусоров вызываешь? — выкрикивает Александр, зная, что Ярослав его услышит, и продолжает работать, сосредоточенно вчитываясь в сценарий. Конечно, гениальный по скромному самомнению его создателя план парня он раскусил сразу, но чтобы так просто сдаваться — ни за что. Неудавшая песня в самом деле смолкает, что явно не похоже на упертого, как баран, Ярослава, и Казьмин не удивляется, когда за этой песней появляется вторая, смутно знакомая еще в прошлом, в детстве… «Мимо тещиного дома я без шуток не хожу!» — извещает счастливый (Александр готов поклясться, что в этот момент Ярослав улыбается во весь рот, представляя, в какое бешенство вводит Казьмина) Баярунас, фальшиво с непривычки перебирая аккорды. — Ярик! — рявкает Казьмин, повернув голову вбок, словно Ярослав сидел тут же, наблюдая за работой из-за плеча старшего. — Прекрати буянить, тебе не десять лет. «Я уже совсем большая и умею хорошо на пол прыгать с табуретки и…» — тексты песен сменяются очень быстро, и каждая следующая песня оказывается ужаснее предыдущей. Многострадальные нервы Казьмина не выдерживают: он, поднявшись и чуть не уронив на пол ноутбук, быстро влетает в спальню, прерывая Баярунаса на полуслове. Они внимательно смотрят друг другу в глаза, образуя вакуум из неловкой паузы, и Ярослав, решая закончить начатое, допевает: — Только мне не разрешают слово «жопа» говорить. — сыграв при этом финальный аккорд и спародировав чувственный поклон. Только вот Александр не аплодирует ему, подпирая плечом дверной косяк, и сомнительно оглядывает парня, прикидывая, точно ли ему двадцать восемь или паспорт все же тоже умеет ошибаться. Ну, всякое в жизни бывает, не винить же теперь несчастную бумажку за это. — Ну как тебе? Я еще могу… — Ярик, нет. — говорит, словно нашкодившему псу, Казьмин, сделав два шага навстречу. Баярунас хмурит брови, обиженно поджимая губы, и бьет ребром ладони по приглушенным струнам, состроив странную гримасу то ли жалости, то ли осуждения. — Я работаю, а ты мне мешаешь. — Я, может, поесть хотел, а ты там работаешь. Как я вообще могу есть, если кругом твои кружки? Я тут умираю, пока ты занимаешься работой. — он показывает пальцами кавычки на последнем слове, намекая, что написание можно было бы закончить и в театре, и самокритично складывает руки на груди, хмыкнув. — И вообще, Саш, это несправедливо: у нас с тобой один! — Баярунас выделяет интонацией это слово, не позволяя при этом Казьмину себя перебить. — Один полноценный выходной на месяц, в остальные дни мы или видимся на работе, или вообще не видимся. Называй меня как угодно, но я обижен! Крайне возмущен, раздосадован и огорчен. Я тебя за полдня даже не поцеловал нормально! Вместо дельного ответа Александр, постояв на месте и пораздумав над вечным, выхватывает у парня гитару под возмущенное: «Э-э!» — и быстро ретируется из спальни, осторожно прикрыв за собой дверь. Право слово, Баярунас говорил так, будто бы Казьмину в усладок работать в единственный выходной, вместо того чтобы исполнять «любовные», как их в шутку называл сам Саша, прихоти, смотреть какие-нибудь слезливые мелодрамы и вообще ничего не делать весь день. Он тоже, может быть, безумно скучает по Ярославу, по привычному, домашнему Ярославу, а не его ролям в спектаклях. Но что же теперь — послать все к черту на куличики и жить, «как Бог прикажет»? Увы и ах, так работает не всегда, и уж точно не сработает в их случае: дедлайны горят, Александру нужно все еще раз тщательно осмотреть и вернуть обратно, иначе из-за его косяка страдать будут все. Казьмин качает головой, подпирая гитару о диван и разочарованно на нее взглянув, и усаживается обратно на свое насиженное место, надвинув ноутбук опять на колени и уставившись невидящим взглядом в почти потускневший экран. За стеной тишина растягивается почти на двадцать минут — личный рекорд Баярунаса по тишине и безмолвии, пока его парень работает! — прежде чем оттуда раздается пронзительное и в некоторых местах фальшивое: «Ландыши-и, ландыши-и!»