Персональный Ад

Когда родители Се Ляня узнали о его ориентации, то почти сразу отправили его в «исправительную» школу. Это было скорее издевательством над словом «человечность», чем настоящим учебным заведением. Некогда купавшийся в роскоши Се Лянь теперь был вынужден голодать так сильно, что непривычная резиновая каша становилась настоящей роскошью. Теперь его будили в шесть утра, заставляли драить полы тряпкой до стёртых колен и мозолей на руках, и если воспитателям понравится его работа, то он мог позавтракать, если же нет, то его били плёткой по рукам. Затем жутко нудные набожные уроки, на которых Се Лянь зачастую сидел голодным, с болящими руками и ужасно сонным. Вся реальность будто бы плыла перед глазами. Впрочем, тут всё похоже и было рассчитано на то, что ни о какой любви даже задумываться не хотелось. Но вот чего они точно не учли, так это того, что в исправительном учреждении не было ни одной девушки. Так Се Лянь встретил его, главную головную боль всех воспитателей, и того, кого там страшились все воспитанники — Хуа Чэна. Он отказывался выполнять любую работу, на любые придирки отвечал кулаками, одна только его аура говорила: «Держитесь от меня подальше». Се Лянь заприметил его перед завтраком, замученного и ужасно голодного. Учитывая, что до звания любимчика Хуа Чэну дальше всех, он задумался, а ест ли тот вообще. Еду выдавали исключительно за хорошо проделанную работу, но Хуа Чэн же от неё отказывался. Именно с этими мыслями Се Лянь украл из столовой парочку ломтиков хлеба и пришёл к тому, кого сторонились все. — Эм, привет, — начал он. На Се Ляня не обратили вообще никакого внимания, Хуа Чэн лишь продолжил смотреть куда-то в стенку, провалившись в свои мысли. Се Лянь едва удержался, чтобы не помахать рукой перед его глазами, как это обычно делали во всех фильмах. — Я подумал, что ты, должно быть, голоден, — продолжил он. — Поэтому вот, — Се Лянь положил рядом с ним сухие корочки. Только тогда Хуа Чэн с долей непонимания в глазах взглянул на него. Се Ляню вмиг стало до ужаса неловко. Может он зря так рисковал ради незнакомого человека? Мог бы ведь и сам съесть, а Хуа Чэн вполне мог быть сыт. Се Лянь покраснел и отошёл в сторону, надеясь забыть этот позор. Боже, и о чём он только думал? На следующее утро, пока Се Лянь один драил полы в кромешной темноте и холоде, к нему кто-то подошёл и тихо спросил: — Тебе помочь? Мало того, что Се Лянь даже не мог разобрать, кому принадлежит этот голос, так ещё и помощь ему здесь предлагали впервые. За такое могло последовать довольно жёсткое наказание, но ему, видимо, плевать. Кто же никогда не следует правилам и не боится наказания? Неужели это Хуа Чэн? Тот самый Хуа Чэн, к которому многим даже приблизиться было страшно? Но спина Се Ляня ужасно затекла, а колени так и кровоточили, поэтому отказаться он не посмел. Неплохо было бы и завести здесь друзей, поэтому он так же тихо ответил: — Если не сложно. Из его рук тут же выхватили тряпку, сам Се Лянь осел на пол, пытаясь перевести дыхание. Боль отзывалась во всём теле, его штаны слегка намокли из-за мокрого пола, от чего стало в разы холоднее, чем было ранее, от темноты было довольно некомфортно, да ещё и свои обязанности он переложил на другого человека. В общем, чувствовал он себя паршиво. — Спасибо, — проговорил Се Лянь, ёжась от холода. — Не стоит, я просто не люблю оставаться в долгу. Значит это точно был Хуа Чэн. Щёки Се Ляня вновь залились краской от воспоминаний о вчерашнем. Ну конечно, на какую дружбу он вообще рассчитывал, если Хуа Чэн руководствуется только чувством долга? Се Лянь чересчур громко вздохнул и дрогнул. — Замёрз? — спросил Хуа Чэн. Он что, видит в темноте? Может он как пират, на самом деле правый глаз у него есть, но он специально закрывает его, чтобы сразу привыкнуть к темноте? Чтобы это проверить, Се Лянь кивнул. Учитывая, что Хуа Чэн лишь продолжил протирать полы, значит он не заметил. Гипотеза с крахом рухнула. — Немного, — в итоге ответил он, хотя «много», ещё как «много». Он продрог так сильно, что не мог даже стиснуть челюсти, а от дрожи в руках — пошевелиться. Сейчас хотелось лишь оказаться в тёплой постели у себя дома и проспать дня два минимум. Но присутствие здесь уже стало делом чести, он был уверен в своих словах, когда делал каминг-аут перед своими родителями, и отказываться от этих слов или врать, что он «исправился», Се Лянь не станет. Однажды он сам выберется из этого ада, придёт к своим родителям и посмеётся им в лицо. Однажды… На его плечи что-то накинули, в темноте на ощупь он не смог разобрать что. А учитывая, что из одежды тут у всех были лишь бежевая футболка со штанами и школьная форма, которую выдавали лишь перед самими занятиями, то выбор был не велик. Скорее всего Хуа Чэн отдал свою футболку. — Но зачем? Тебе не холодно? — Я не могу позволить, чтобы ты замёрз. — Что-то это уже не походит на «чувство долга», — Се Лянь улыбнулся. — Ты прав, — спокойно ответил Хуа Чэн. — На самом деле ты первый, кто помог мне здесь. Я… благодарен тебе. Но я не понимаю, ты же мог съесть тот хлеб сам, почему отдал его мне? — Потому что подумал, что ты можешь быть голоден. — А ты разве нет? Не поверю, если скажешь, что это не так. — Меня хотя бы иногда пускают в столовую, не думаю, что они столь благородны с тобой, — Се Лянь пожал плечами, про себя радуясь, что он наконец-то смог спокойно с кем-то поговорить. В какой-то момент все звуки прекратились, Хуа Чэн словно замер на мгновение, затем спросил: — Ты помог мне только поэтому? — Ну… да? — это звучало скорее как вопрос, чем как утверждение. — Я хочу помогать людям, а не смотреть, как они умирают от голода. — Вау, — удивился Хуа Чэн. — Ты действительно… особенный. — Звучит двусмысленно, — рассмеялся Се Лянь. Боже, он уже и забыл, когда в последний раз хотя бы улыбался. Собственный смех звучал так нереально, словно Се Лянь никогда раньше и не смеялся. Вот что с ним сделало это место. — Я не имел в виду ничего плохого, — начал оправдываться Хуа Чэн. — Я закончил. И… я действительно рад, что встретил тебя. Не забудь украсть мне ещё корочек! Се Лянь так и сделал. Со временем это стало их традицией: Хуа Чэн помогал ему то тут, то там, иногда даже защищая от других воспитанников, а Се Лянь крал для него еду из столовой. Сначала это были корочки, потом печенье, а иногда даже целые бутерброды. Общаться с Хуа Чэном было на удивление легко, он даже стал звать его гэгэ, узнав, что Се Лянь старше его на год, а себя попросил звать Сань Ланом. Он слушал безумные истории из жизни Се Ляня, ни разу не перебивая, сам рассказывал что-то, но всегда о чём-то отстранённом. Хуа Чэн словно стыдился своей жизни, а Се Лянь не давил, хотя ужасно хотел узнать о нём всё. И именно на этой ноте Се Лянь понял, что влюбился. Окончательно и бесповоротно. Несмотря на весь кошмар, что происходит вокруг них, ему отчего-то хотелось бегать, прыгать, смеяться и держать Хуа Чэна за руку. Се Лянь впервые поймал себя на том, что и сбегать отсюда ему уже не так уж и сильно хочется. Главное быть рядом с Сань Ланом. Их первый поцелуй был безумно внезапным. Хуа Чэн вновь защитил его от других воспитанников, которым просто было некуда вылить свою злость. Он был просто разъярён, когда те начали приставать с издёвками к Се Ляню, которому в общем-то было уже давно всё равно на них. Он увёл Хуа Чэна за угол, пытаясь успокоить, и, поддавшись секундному желанию, впился в чужие губы. Лицо Хуа Чэна тогда просто нужно было видеть. Вечно держащий всё под контролем, в тот момент он выглядел словно потерявшийся ребёнок: глаза широко раскрыты, поднятые брови и незаметная дрожь в руках. Замешкавшись на секунду, он ответил на поцелуй. Се Лянь потом долго извинялся, говоря, что не знает, что на него нашло. Хуа Чэн же на это просто улыбнулся и, о Боже, обнял его, вновь припадая к чужим губам. Се Ляню тогда показалось, что в одно мгновение весь воздух пропал. На самом деле пропало вообще всё, остались лишь они вдвоём, разомлевшие и счастливые. Можно было сказать, что их отношения практически не поменялись, появились лишь долгие поцелуи в те моменты, когда их никто не видел. Обоим было мало, хотелось больше, дольше и у всех на глазах. Хотелось показать им всем, что чтобы они не делали, как бы не пытались их исправить, они всегда будут вместе, ни капельки не сломленные. Всё поменялось в один миг. Тогда они впервые перешли черту «просто поцелуев». Хуа Чэн прикоснулся губами к подбородку Се Ляня, спускаясь ниже к шее, слегка покусывая нежную кожу. Се Лянь издал тихий стон прямо в тот момент, когда зашла старая сморщенная воспитательница. Она несла что-то в руках, но заметив, чем они заняты, это «что-то» с грохотом упало на пол. Их заперли в подвале. Раздельно. Се Лянь и представить не мог, что они сделали с Хуа Чэном, но его собственное тело всё болело, на коже виднелись кровоподтёки, губы все разбиты. Он и представить не мог, что могло быть что-то хуже, чем то, что было до. Но сейчас его волновало не собственное тело, он беспокоился о Хуа Чэне. Больно ли ему? Посмели ли они его тронуть, или он смог дать отпор и сбежать? А может его исключили и вернули домой? В голове крутились тысячи вопросов, от волнения он весь побелел и не мог спокойно сидеть на месте, в том числе и из-за своего состояния. Мир замер, когда дверь едва приотворилась. За ней оказался Хуа Чэн. Побитый и до ужаса грустный с грозным огоньком в глазах: — Пришлось поиграть в пай-мальчика, чтобы спереть у этой стервы ключи, — объяснил он, кидаясь к Се Ляню. — Гэгэ, я их всех убью за то, что они сделали с тобой. И Се Лянь заплакал. Всё это было слишком. Хуа Чэн нежно прижал его к себе, стараясь не задеть ни одного синяка, пусть его тело сейчас и походило на один большой синяк. Он гладил его по голове, пока Се Лянь рыдал в его плечо. — Гэгэ, прошу тебя, давай сбежим. Се Лянь понял, что за ним он готов убежать хоть на край света.