Монстр под кроватью

      Запах палёной плоти сгущает во рту слюну. Вдалеке слышны голоса — можно уйти от звуковой волны, залезть внутрь, найти корень и раздавить, но Иво слушает: таковы правила человеческого мира, и он подчиняется, не двигаясь с места, пока случайные свидетели не исчезнут из видимого пространства. Иво распускает хвост, отодвигает волосы и смотрит на удаляющиеся точки: глаз между шейными позвонками вылезает нехотя, с лёгкой болью, плечи рефлекторно вздрагивают и распрямляются. Статичный шум сыпется в уши. Иво прислушивается: пролезает через волну, вертит, разбирает на то, что люди бы сравнили с частицами, меньшими, чем атомы. Тихо. Можно. Огонь лижет одинокий дом в глухой деревушке. Иво делает шаг вперёд, ещё один. Останавливается у входной двери. Подкоптившийся пластик липнет к ботинкам. Иво просачивается внутрь уже без кителя — человеческая одежда слетает с тела, принимающего иную форму, тут же загорается, распадается на куски и в итоге превращается в прах. Иво высовывает длинный язык из пасти и поднимает обуглившийся значок Инквизиции, проглатывая его вместе со вспенившейся слюной. Улики ни к чему.       Женщина, приговорённая к казни, смотрит на него с ужасом. Её фигура растраивается. Иво смаргивает копоть со зрачка покрасневшей радужкой, разрывает круг, позволяя черноте заполнить человеческий белок и пролиться на кожу. Женщину ведёт от гари. Убить пятерых младенцев в доме малютки в знак протеста против действующей власти — это ещё надо было додуматься. Иво неловко стукается о низкий потолок затылком, пригибается, чувствуя, как волосы, потеряв человеческую структуру, витают где-то над головой, дымкой просачиваясь в трещины деревянных перекрытий. Женщина прижимает к лицу мокрую тряпку и падает на пол, начиная куда-то ползти. Иво не двигается — удивлённо приподнимает лицевую мышцу надбровной дуги по человеческой привычке, разевает пасть, показывая ряд острых зубов, открывает шире, позволяя ненастоящей коже порваться до ушей, повиснуть кусками на челюсти и опасть пылью под ноги. Выступающие позвонки нагреваются от жара огня. Иво передёргивает плечами, подаётся вправо, перекрывая путь, влево, не переставая удивляться человеческому желанию жить. Встречает обезумевший взгляд своим, красно-чёрным, спокойным и заинтересованным. Предвкушающим. Женщина большая — мяса много. Когти разрывают на ней блузу и штаны, лёгкая тряска над полом помогает скинуть ботинки. Быстрый пульс стучит у Иво в ушах самым главным звуком — мертвечина окислится, а он предпочитает сладкое и острое кислоте в желудке и противной отрыжке. Женщина дрожит — вибрация приятно проходит по руке до самого позвоночника и оттуда в голову. Сипло спрашивает:       — Ты дьявол?       Иво морщится, разворачивая её к себе лицом, ставит на ноги. Ухмыляется, обнажая все зубы и дыхательные трубки, обвитые гландами и чёрной плотью. Отвечает устало и лениво:       — Нет. Я Иво Мартен, твой палач.       И вгрызается в шею, отрывая кусок. Уворачивается от звуковой волны, не позволяя крику тронуть уши, поднимает женщину над полом и держит над огнём, схватившимся за кресло-качалку, пока языки пламени не поджарят мясо на ногах и боках. За пару секунд до смерти от болевого шока убирает её от огня, растягивает горизонтально, как куриный шашлычок, и отрывает новый шматок от бока. Вкусно. Сочно. Кровь стекает по подбородку, чавкает между челюстями, вспениваясь вслед за слюной. Прожёванная плоть проваливается вниз по пищеводу, расходится по трубкам в три желудка, всасывается в сущность. Материя подвластна изменениям и модификациям. Иво сгладывает один бок и переходит к другому. Огонь его не трогает, но очень хочет. Остекленевшие, мёртвые глаза, поджаренные соски и хрустящие ногти на руках остаются на десерт. Отдельно Иво поджаривает сердце, вырвав его из груди, выжрав мышцы и кости, держа над огнём за самую длинную хорду. Этой женщины достаточно, чтобы наесться. Её души достаточно, чтобы пресытиться. Иво ловит ускользающую материю в пятом, родном, измерении, всасывает отсутствием губ, впитывает отсутствием пористой кожи. Довольно прикрывает веки — одни на вторые, третьи на четвёртые. Слушает трещины между мирами, слышит треск деревянных балок. Сплёвывает на останки обглоданного тела, и огонь превращает их в золу. Иво всасывает её мешочком на ладони, держит до самого поля, до темноты и пустоты, где и рассеивает. Куда ложится, чтобы просочиться в небытие.

***

      Лу смотрит на него немного испугано. Она в замешательстве. Иво приподнимает бровь, и маленькие чёрные волоски, аккуратно ощипанные по форме роста, поднимаются вместе с мышцей. Иво не чувствует того, что чувствуют люди, но их эмоции не настолько сложны и глубинны, чтобы за бесконечность созидания не понять, как работает психика и мозг хомо сапиенс. Примитивные. Думающие, что они лучше тех, кто устроен по-другому. Иво жёстко усмехается, чем пугает Лу, замершую в тишине. Он привык к испугу, но с ней… Хочется по-другому. Это произошло не так давно — наверное, давнее, чем Земля повернулась нужной стороной к Солнцу, но не так давно, как взрыв Сверхновой. Время относительно, затеряно среди различных материй. Иво слизывает временную песчинку из промежутка между зубов, вздыхает.       — Я не собираюсь вас казнить, мадемуазель. Прошу, выдохните.       Лу послушно выдыхает. Иво подносит ей стакан воды, опирается на стол, присаживается на край. Ягодичные мышцы это хорошо, это круто — у Иво их нет.       — Я в курсе, что Викарий хочет убить меня. Летиция и дьякон… Это уже интересно.       Лу только гулко сглатывает. Иво почёсывает ладонь, смахивает белую мягкую кожу со своей, отводит взгляд от руки Лу.       — В курсе?       — Сопоставил факты с догадками.       «Влез туда, куда вы, люди, влезть не можете от недостатка органов восприятия».       — И… что делать?       Желудок растраивается. Иво встряхивает привычной оболочкой, сдвигается с места, плывёт по времени, огибая звуки. Скрипит кожаным креслом. Принюхивается к запаху парфюма в воздухе, бегло рассматривая витающие в полярной материи разноцветные частички.       — Убивать в ответ.       Когда Лу уходит из кабинета, Иво идёт следом — только до двери, чтобы замкнуть. Язычок ручки отщёлкивается в замедленной съёмке, в месте трения металл искрит, пыхает дымом и так же быстро остывает. Иво моргает: скручивает радужку на зрачке. Желудок усилием воли срастается в один, человеческий, обиженно булькая кислотой. Иво давно не ел, но это не занимает его мысли. Она занимает. Шаги звучат слишком громко — от очередной волны звука приходится увернуться. Физика существует там, где её придумали люди. Иво и подобных ему нет там, где люди слепы. Их примитивное строение глаза не позволяет увидеть больше, их примитивное строение ушей не позволяет услышать больше. Иво закрывается в спальне. Сбрасывает одежду. Становится напротив зеркала — примитивно, примитивно, примитивно. Грудь утяжеляется, соски мигрируют на середину и увеличиваются, бёдра круглеют, позвоночник укорачивается. Самое неудобное и тупое в примитивности — чёртов позвоночник. Иво не исправляет лёгкое искривление, хотя может. Не убирает шрам от сигареты с запястья, хотя может. Не выравнивает губы чётко по центру лица, хотя может. Примитивно, неидеально, неудобно. Прекрасно в своём безобразии. Из зеркала на него смотрит Лу Рид — абсолютно голая, абсолютно совершенная. Иво заносит руку, кладёт на горло, сжимая изящную шею, ведёт ниже, обводя грудь и щипая сосок, гладит вдоль плоского живота, перескоками по мышцам пресса, мазками по лобку и падением на бедро. Его глаза — всё ещё его, бешеные, сумасшедшие, блестящие обожанием. Под третьим веком скапливается привычное любопытство, под четвёртым — непонимание. Её тело такое же, как у всех людей, примитивное и глупое. Она сама — неглупа. Иво поворачивается спиной, рассматривает длинный шрам под лопаткой, считает родинки от загривка до копчика. Межрасовое спаривание запрещено, а межматериевое? Иво только потрогает. Она тёплая и пахнет вкусно, душа — чистый свет. Таких не жрут, таких боготворят. Иво ложится на кровать, закрывает глаза и сжимает груди, и касается клитора, и вводит пальцы в себя через её тело, её пальцы — в свою материю, пятым глазом в пятом пространстве, и за такое по головке не погладят, но у Иво взрывается оргазмом под тысячью век и чешется на языке предопределением. Судьба существует в межпространстве — что ему теперь, противиться ей?

***

      — Всё дело в лояльности?       Летиция переступает с ноги на ногу, чёрные локоны подпрыгивают, касаясь груди. Даже дома ходит в красивом платье. Примитивные тряпки, закрывающие примитивное тело. Иво приподнимает её без особых усилий, сажает на кухонный стол. Встаёт на колени, трётся щекой о бедро, задирает юбку. Летиция разводит ноги, хватая его за волосы, нетерпеливо направляя, утыкает носом в мокрое бельё и усмехается.       — Всегда в ней. И в желании.       Иво принюхивается: в этом теле что-то гниёт. Чернушная душа не омывается лояльностью. В углу кухни стоит святая вода, ежедневно омывающая тело. В межпространстве нет ни религии, ни веры, ни человеческой лояльности. Иво кажется, будто он делает что-то не так. Паршивое ощущение. Он снимает с Летиции бельё, широко лижет от перемычки до лобка. Кисловато. Да чтоб его.       — Твоё желание отдано Единому?       — Всегда, Иво. И его наместнику на Земле. Прости.       Иво прикусывает половые губы.       — Не лукавь.       От стонов тоже можно уворачиваться. Иво не морщится, но зажмуривается, лижет тёмную кожу, пытаясь поймать сладость среди соли и кислоты, не находит, злится. В мотиве Летиции нет ничего сложного, в строении её мозга и ходе мыслей нет ничего чарующе-прекрасного. Под веками вспыхивает серым. Иво чешет раздражающий язык о короткие бритые волоски на лобке. Позволяет ему удлиниться, лезет внутрь и поднимает на Летицию взгляд. Разгорячённая и скулящая, она почти красива. Иво видит стекающую по груди черноту и слизывает её с боков. Ногти и сердце — на десерт. Стон удовольствия превращается в крик, когда Иво вонзает зубы Летиции в грудь. Отрывает кусок, прожёвывает молочную железу нечеловеческими челюстями. Тело деформируется частично, только там, где нужно больше, сильнее и глубже. Кровь Летиции пахнет кисло. Её мясо, прожилки и кровеносные сосуды горьковато-терпкие. Где-то на боках становится сладко. Мутная жижа капает с подбородка Иво на китель, огромные ладони рвут бьющееся в конвульсиях тело на части, отыскивая самый лакомый кусок. Иво запускает микроволновку, садится на стул перед ней и ждёт, пока сердце предательницы и изменщицы вскипит на крутящемся блюдце. Длинный язык слизывает с отсутствия губ одну из самых сладких душ, которые Иво пробовал. Жаль, что Единого не существует — он бы возрадовался. Иво улыбается сам себе, закидывая приготовившееся сердце в рот: может, этот ублюдок существует в шестом измерении, а Иво слишком примитивен, чтобы узреть его?

***

      — Это бессмысленно. Мы ничего не найдём. Всё сгорело.       Марк выглядит разбитым. Иво не чувствует сожаления, но в углах растроенной души плещется сочувствие. Точнее спектр эмоций, приблизительно похожих на него. Вечность в разрезе человеческого срока — хороший фундамент для дружбы. Иво складывает ладонь на плечо Марку, тяжело вздыхает, поджимает тонкие губы. На них ещё ощущается эфемерный след от кислоты чужой крови и смазки.       — Камеры?       — Пусто. Всё стёрто.       — Ты ведь хотел предать её суду.       Марк кивает. Трёт лицо. Иво видит непролитые слёзы.       — Суду, не расправе. Закону, не бесчестному убийству.       — Значит, на то была воля Единого.       Марк снова кивает. Лояльность — всё дело в ней, всегда в ней. Иво помогает Марку подобрать новую квартиру, приходит на новоселье, оказывается рядом, когда нужно. Лояльность понятнее, чем прочие человеческие чувства. Лояльность — это быть здесь, быть рядом, это выбирать кого-то невзирая на обстоятельства. Иво понимает, что такое лояльность. Он хорошо имитирует её, проецирует, наконец, ощущает. До чувства ему не добраться, но ощущение тоже хорошо. Иво стоит перед зеркалом и ведёт руками по телу Летиции. Не чувствует ничего. Встряхивает плечами, моргает четырьмя веками, сжимая радужку на зрачке, меняет одно примитивное тело на другое и чувствует слишком много. Язык чешется сильнее. Иво ощущает отчаянное желание коснуться её настоящих волос, её настоящей кожи. Растроенная душа мерцает лояльностью, мерцает симпатией и болью, непониманием и созиданием всего сущего. Иво приваливается плечом к стене, стекает на пол, садится. Ягодицы — лучшая вещь эволюции. Лояльность затапливает непримитивный мозг, превращаясь в другое слово на «л», и Иво чувствует себя самым примитивным существом на всей чёртовой земле.

***

      Лу заходит в кабинет без стука, садится на диван. Разваливается, закинув ноги на боковину. Иво рассматривает её тело с прищуром, думает: примитивно это всё. В сопливых комедиях и мелодрамах и то лучше. Там хотя бы люди ведут себя так не всерьёз. Иво цокает себе под нос, смотрит на ладонь — пальцы укорачиваются, кожа смягчается, фаланги истончают. Встряхивает рукой. Лу незаметно за ним наблюдает.       — Принести вам кофе?       — Не откажусь.       Она возвращается спустя вечность солнечного треска и пять материй, которые люди называют минутами. От кофе исходят волны пульсирующей энергии. Иво заносит ладонь, якобы греясь, приоткрывает мешочек на изнанке, впитывает, вбирает ароматный пар и энергетические конвульсии. Эти волны приятны. Лу украдкой улыбается.       — Находите меня смешным?       — Ни в коем случае, — она резво качает головой, такие же чёрные, как у него, волосы, качаются прядями возле лица; Иво пялится без зазрения всяких совестей, — просто иногда вы… Кажется, будто вы из другого мира.       — Неужели?       Иво заинтересованно приподнимает бровь, встаёт из-за стола, садится рядом с Лу. Она радостно уступает ему место на диване, поворачивая коленки.       — Всё это кажется мне сюрреалистичным. Защищать самого Приора? Почти немыслимо. Потом вижу, как вы руки над чашкой греете, и совсем странно становится.       — Что же в этом странного?       Лу прячет взгляд в своей кружке. Иво не торопит, не меняется в лице, только чешет надоевший за последний месяц язык об острые зубы, пытаясь справиться с мучающим зудом и не скрежетать металлом по эмали.       — Вы ведь Приор. Инквизитор. Люди вас палачом называют, а вы руки над чашкой греете. Спокойный и… не знаю, мягкий? Хрупкий, если вас не уязвит это.       — Ничуть. Я понимаю, о чём вы.       — Да?       — Конечно. Испытываю то же самое в отношении вас.       Лу хмурится — волоски по форме роста брови двигаются вместе с мышцей. У Иво в ином облике волосков нет.       — Но я ведь обычная сотрудница из…       — Я не об этом. Люди как род довольно примитивны. Эволюция наградила вас телом, которое не может нормально поддерживать сознание в вечности своей жизнедеятельности. Иммунитет разрушаем. Позвоночник вечно гнётся. Желудку не нравится жирная и острая еда. Вы умрёте без тепличных условий. Это примитивно. Вы даже через щель просочиться не можете, Единый! Это тело, — Иво касается руки Лу, гладит тёплое запястье, сравнивает мягкость её кожи с воссозданной перед зеркалом, — непригодно для мира, в котором мы существуем, но вполне подходит для вашей трёхмерной реальности и временного пространства, вытянутого по прямой. Я смотрю на других и думаю: примитивно. Смотрю на вас и думаю: красиво. Неидеальность не обезоруживает, она раздражительна, только если это не вы. Вот что странно.       Лу сконфуженно хмурится. Наверняка пытается разобраться с тем, что Иво сказал. Ему лукавить незачем, перед ней маскироваться бессмысленно. Губами к горячей окаёмке чашки, глоток кофе в один из трёх желудков, звоном по керамике. Иво устало вздыхает. Смотрит на монетку, всплывшую поверх кофейной пенки, запоминает символ внешне и идёт глубже: наблюдает с момента зарождения, с первого зуда, отмотав пару десятков взрывов от соседних сверхновых, впитывает искрящуюся энергию, вернувшись на примитивную прямую времени. Лу удивлённо прокашливается.       — А зачем вам… монета во рту?       — Обогащаюсь. Инквизиция в последнее время несёт убытки.       Иво потеряно смотрит в чашку. Думает о межрасовых спариваниях, межпространственных прикосновениях и одном дурацком желании быть рядом. Сожрать, вылизать, испить и искусать, но так, чтобы её примитивное тело осталось цельным куском неидеальности, чтобы её душа мерцала мягкой сладостью, разливаясь по груди пятимерной энергией. Иво кивает сам себе. Высовывает язык, поддевая монетку, обсасывает с неё липкость кофе, вытирает о салфетку и протягивает Лу.       — Она ваша.       Лу сбивается с дыхания. Её сердце колотится о грудную клетку чуть чаще.       — У вас вмятина в языке.       — Я знаю. Это временно. Держите.       Монета падает Лу в ладонь, светится ярче. Она этого не видит, но замечает Иво. Бессмысленно себе врать. На кону слишком многое, чтобы хотя бы не попробовать. В конце концов, его растроенная, разбухшая от чужих грехов, пульсирующая жаждой душа выбрала её, монета закрепила выбор, Иво осталось только принять реальность. Принять и показать. Если сбежит, съесть её будет приятнее всего на свете, хоть и очень больно.       — Что мне с ней делать?       — Тоже обогащаться. Это счастливая монета. Не потеряйте.       Лу вертит её в пальцах.       — И чего, тоже… в рот класть?       — Это самый надёжный способ.       — А под пятку?       — Я же не о приметах вам толкую.       Улыбка Лу окрашивается в красный. Иво хочет испить этот цвет энергии прямо здесь и прямо сейчас, с её примитивных, мягких и потрескавшихся губ.       — Пожалуйста, приготовьте нам ещё по чашке кофе, мадемуазель.       Когда Лу возвращается, Иво привычно сидит на крае стола — непривычно высоко от пола. Лу кажется маленькой и испуганной до ужаса. Чашки не роняет. Сама тоже не двигается. Иво вздыхает, приглаживая сочащиеся по времени волосы, запоздало думает, что Лу не видит энергию и материализует их, укладывая на плечи. Скрещивает материю ног. Из пасти, разинутой от уха до уха, показывается кончик языка. Иво моргает — сверхновая взрывается, отголосок шума доносится волной до его чувствительных ушей, дыхательные трубки сжимаются при сглатывании, разлившийся по глазу зрачок в секунду закрывается сразу четырьмя веками.       — Мой род отличается тем, что при встрече спутника жизни судьба забирает из межпространства временные атомы и дарует нам материальное подтверждение: монету. — Иво кивает на карман Лу, куда она её сложила, видит по энергетическому следу. — Я носил её в языке чуть больше месяца, всё думая, как лучше преподнести вам правду, но верного способа нет, когда я — то, что вы лицезреете. Страшно?       Лу отмирает спустя секунду и десяток поворотов с примитивно-прямой временной линии, шокировано моргает, рвёт выдох натрое, осторожно ставит чашки на ближайшую тумбочку и отходит к двери, вжимаясь спиной. Кивает. Иво подбирает капли грусти языком с костей, на которые она ссочилась видимой материей.       — Не стоит. Я вас не трону. Просто не смогу. Да и не за что.       — Не за что?       — Такие чистые души, как ваша, не подлежат употреблению.       Лу закрывает рот рукой. Сдерживает немой крик, отворачивается, заметно дрожит. Сипит тихое:       — Вы дьявол?       Демон, дьявол, сатана, любой плохой парень из любой религии, которую люди придумали, чтобы заполнить свою примитивность и отсутствие полного комплекта органов восприятия. Иво поднимается со стола, делает пару шагов к Лу — с его истиной комплекцией этого достаточно, чтобы настигнуть её и потревожить интимным отсутствием дистанции. Лу икает от страха. Это веселит Иво — улыбка выходит оскалом на разорванной пасти.       — Нет, — он встаёт перед ней на колени, опускает голову, оказываясь на одной высоте, садится на пятки, оказываясь, наконец-то, чуть ниже, не поднимает взгляда, заводит длинные, угловатые руки за спину, материализуя пространство времени и энергии в чёрную кожу и плотные мышцы, вновь улыбается, сглатывая желание вместе со сладкой слюной, — вы не сможете услышать моё настоящее имя, но оно похоже на человеческое. Рая и ада не существует в библейском понимании. Я, как вы это называете… Монстр? Тот, что под кроватями. Вас кусали за пятки?       — Что?       — Мой род не кусает. Я питаюсь энергией и частично состою из неё. Вы не способны осязать материю, сделанную из энергии, но вы называете её душой. Грехи — всего лишь специи. А мясо просто вкусное.       — Мясо?       — Человеческое.       Лу вжимается в дверь усерднее, дышит прерывистее.       — Вы жрёте людей?!       — Кричать будете?       — Пока думаю.       — Тогда потрогайте.       — Что?       — Меня.       Иво поднимает к Лу лицо. Обезображенное, чёрное, мутное от бликов энергии, мерцающее временем во всём многообразии его векторов и форм, с бороздами под челюстями, куда выходят трубки, с хищной пастью, полной острых зубов, и длинным языком, мокрым от обильной слюны. Знает, что испугает и отвратит её, но судьба выбрала её, душа потянулась к ней — и этого достаточно, чтобы пытаться.       — У меня щас сердце остановится.       — Не остановится, я его слушаю. Ваша психика хорошо приспосабливается к ужасам.       — Я перепила, да? И валяюсь в пьяном угаре где-нить под «Утконосом»?       Иво самодовольно улыбается.       — Я слишком хорош, чтобы быть вашей фантазией. Мадемуазель, — он берёт её за руку: крохотная ладонь утопает в его огромной деформированной кисти с длинными когтями, Лу дёргается от неожиданности, поджимает дрожащие губы и зажмуривается. Иво на коленях ползёт ближе, втягивает носом её парфюм, втягивает мешочком на ладони энергию её тела, — пожалуйста, посмотрите на меня. Не бойтесь, я прошу вас. Здесь нечего бояться. Глаза вас обманывают. Осязайте.       Кладёт её руку себе на щёку. Позволяет почувствовать и ощутить, пропустить через себя все пять измерений, напоминает, кто она — беззвучно, одной лаской костлявых пальцев по запястью. Лу приоткрывает веки, смотрит на него с ужасом и любопытством, давит на щёку, вплавляя касания. Борозды под челюстью двигаются от глубокого вдоха, кости грудины перестраиваются, позволяя сердцу созидать энергию от примитивной материи и находить в ней разгадку бытия. Череп раскалывается белой полосой, волосы теряют привычный для людей вид, капая на плечи прядями из чёрной энергии. Лу зажимает рот рукой, давит вскрик, ладонь не отнимает.       — Не бойтесь.       — Вот вы сказали и я, блядь, сразу перестала!       — Можно я вас поцелую?       — Чего?       — Пожалуйста.       Иво поднимается с колен, оставаясь с Лу примерно на одном уровне: ломает свои кости с мокрым чавканьем, подбирает языком хлынувшую из материи энергию, не чувствует боли, привычно видоизменяя тело так, как того требует момент. Лу смотрит на его вывернутые наизнанку колени и бледнеет. Иво придерживает её за локоть. Сращивает углы рта, выстраивает губы из атомов тридцати векторов времени, смазывает похожей красной энергией и слюной, оставляет язык таким же длинным и шершавым. Лу упирается ему в плечо и проваливается, не нащупав в черноте костей и мышц, вылетает за пределы тела, неловко качается, вновь прижимаясь к двери. Иво снисходительно улыбается.       — Вы бойкая, сильная женщина, и вдруг смущаетесь от незнания. Находите утешение в ужасе, не пряча любопытство. В такие моменты вы становитесь мягкой. Хрупкой, если позволите. Это дразнит мой аппетит.       Лу испуганно кривит губы и мотает головой. Всё ещё боится. Иво гладит её локоть, не став убирать с него руку, залезает пальцами под закатанный рукав рубашки, ласково царапает плечо. Не приближается, сжирая вместо Лу своё жадное, кровавое желание.       — Я не трону вас. Не без вашего разрешения.       — А если я его не дам?       — Значит, не трону. Монета у вас.       — Она на счастье, а не на защиту от потусторонней хтони.       — Нет никакой «той» стороны. Вы, люди, просто ограничены в своём мировосприятии.       Лу нервно усмехается.       — Ну спасибо, целовать вас сразу расхотелось.       — О, эм, нет, то есть я не…       — Что, неловко? Так вам и надо. А я думала, с таким количеством зубов разрешения не спрашивают.       Иво не испытывает человеческих эмоций — не в том примитивном линейном спектре, но он смотрит на Лу, моргая четырьмя веками, и злится, перехватывает её запястье, прижимая к двери за её спиной, и раздражённо дёргает головой, слизывает капли энергии, сочащиеся из её души, и понимает: просто хочет её. Сильно, всю, полностью. Жаждет, желает на том уровне, который недоступен людям.       — Вы — псионичка. Ваше восприятие шире, чем у чистых. Вы двигаете предметы не своей гениальностью, а хватая их за энергию. Весь этот мир пронизан ею.       — Я могу двигать вас?       — Нет. Ваш пси-ген недостаточно видоизменился в процессе эволюции, чтобы иметь доступ к энергии живых существ.       — Но вы имеете к ней доступ. К душам.       — Как вы имеете доступ к куриным яйцам.       Лу шокировано выдыхает. Хочет отвернуться, но удерживает себя — взглядом на лице Иво, от наполовину истлевших в энергии волос вниз по чёрным глазам и отсутствию носа к сросшемуся на время рту и дыхательным трубкам под широкой челюстью. Белая полоса раскраивает череп Иво ещё сильнее. Лу взволнованно выдыхает, кивая на полосу.       — Это нормально. Излишки души.       — Я её вижу?       — Я вам её показываю.       — Да что вы, на хрен, такое?!       Иво ухмыляется. Клацает зубами у её лица, прежде чем ответить, тянется своим сущим к её, пробует страх на вкус и мечтает ощутить желание.       — Я Иво Мартен, ваш sKlɐ`tHrɟ.       Он целует Лу, находит губами её энергию и растворяется во временно-звуковых волнах. Под её челюстью дрожит пульсом крупная вена, воздух от взметнувшейся ладони щекочет материю кожи, абсолютно осязаемое тело располагается в трёхмерном пространстве и посягает на четвёртое, нарушая ход времени в голове Иво, и влезает в пятое, разреживая энергию до атомов и молекул, до следа в многочисленных пространствах, запаха парфюма и её кожи, разноцветных нитей желания и нечеловеческой жажды. Она больше, чем примитивность, она выбивает Иво в шестое измерение, раскалывает череп потребностью, взрывает под наслоившимся веками сверхновую и бесстыдно бьёт по ушам волной звука — тихого, глубокого стона. Ей всё ещё страшно — Иво чувствует кислинку в привкусе её слюны. Ей до жути интересно — и Иво разводит кости грудины, погружая её ладонь в энергию сущего, окутывая её чернушными языками материи, обгладывая без возможности даже укусить, только по кромке желания, по грани видимого и ощутимого.       Вечностью позже Лу молча наблюдает, как Иво сжирает Викария, проглатывая пули из спрятанного в белом рукаве пистолета, как рвёт его тело когтями и лениво ловит отлетающие капли крови языком, раскусывает шею, мокро чавкая сухожилиями и плотью, разрывает бренное человеческое напополам, размазывая вонючие кишки по начищенному полу, лезет под рёбра к сердцу и выдёргивает его, и откусывает один желудочек от второго, ощущая на языке остаточную пульсацию, и ловит отсутствием губ ускользающую к Единому душу, всасывая её в один из трёх желудков. Полоса на черепе загорается красным, мерцает синим и, потухнув, возвращает мерный белый цвет. Лу прерывисто вдыхает, когда Иво предаёт Главную Церковь Нью-Пари огню и направляется к ней. Всё ещё боится. Иво протягивает руку к её карману, гладит спрятанную монетку, тянется за поцелуем прямо так, с кровью на широкой пасти и кусками плоти под когтями, тянет из Лу душу, но не ест, не кусает, лишь созидает и насыщается одним существованием. Становится рядом с Лу, приняв облик Кея, галантно подаёт руку и уводит её из резиденции Викария до того, как кирпич нагреется и станет печью.       Лу знает, что где-то между шипящими буквами неизвестного ей языка звучало избитое слово любви — чувства, доступного ей в линейной плоскости эмоций и доступного Иво в многообразии всех осязательных материй через временные кривые, пронизанные энергией, и новый взрыв сверхновой над головой открывает ей истину в созидании всего сущего, в спаривании межрасового с межпространственным, в хищной улыбке Иво и его душе, хранящейся в маленькой серебряной монетке.