Сломлены

Хаос в бутылке. Чувства? Тоже в бутылке. И сама Йеннифэр готова залезть в эту бутылку, лишь бы не чувствовать всепоглощающие страх, боль, горечь и ещё много чего, что так великодушно подарила ей Тиссая. Тиссая де Врие. Ректоресса Аретузы, сильнейший чародей современности и просто женщина, которая не смогла справится со своими эмоциями, предпочтя смерть. Йеннифэр почти смеётся. Она сама думала также лет так восемьдесят назад, когда только пришла в Аретузу. Покончить с жизнью? Плевое дело! Потому что, как и Тиссая сейчас, она не хотела справляться со всем, что на неё тогда навалилось. Но кто тогда отсрочил её смерть? Ха. Тиссая де Врие, у которой запястья сейчас — сплошное кровавое месиво с разорванными венами и попавшими туда мёртвыми лепестками цветка. Крови было так много, что Йеннифэр думала: конец. Конец для Тиссаи, для их многословных препираний, для всего конец. Для всего? Йеннифэр склоняется над Тиссаей и чувствует, как хаос её наставницы струится где-то внутри. Тоненькой струйкой он пытался пробраться к запястьям, от которых остались кровавые ошметки — Тиссая не любила размениваться на мелочи, делая все с необъяснимым рвением. Йеннифэр помогает, залечивает раны, выковыривает из глубоких трещин налипшую грязь и вертит между пальцами лепестки. Тиссая не цветок. Она как минимум королевский сад, состоящий из миллиардов прекраснейших цветений, и Йеннифэр жизнь готова положить ради того, чтобы доказать это ей. Тиссая не просыпается. Нет, Тиссая дышит, грудь её высоко поднимается, а о недавних событиях напоминает только повязки на запястья, но и те уже без надобности. Йеннифэр хорошо постаралась, так что даже шрама не останется. Но вот на душе? Тиссая дышит спокойно. Даже слишком, Йеннифэр склоняется над умиротворенным лицом, на котором уже все морщины разгладились, их почти не видно, и смотреть так жадно на свою наставницу — кощунство. Йеннифэр никогда не славилась чистотой своей души. Теперь уже белые волосы обрамляют лицо Тиссаи. Йеннифэр запускает в них свои пальцы, седина — мягкая и будто бы льнет к ней. Это кощунство — так трогать свою наставницу. Йеннифэр никогда не становилась святой. Тиссая хмурится, и Йеннифэр хочет отскочить назад. Вот, глаза наставницы открываются, а Йеннифэр все там же: жадно сжимает послушные локоны в пальцах. Между лицами — максимум сантиметров пять. Дыхание смешивается, но Йеннифэр не собирается уходить, менять положение или же не дышать. Она не дышала, когда нашла Тиссаю в её кабинете, безмолвную, неподвижную и почти мёртвую. Хватит. Она больше не будет молчать. Йеннифэр кричит прямо в лицо ректорессы. Почти оглушает её, только проснувшуюся и не понимающую, какого черта происходит. А Йеннифэр уже рыдает. Слезы катятся по её щекам и продолжают свой путь уже на скулах Тиссаи. Та все понимает. Кусает губы и отворачивается, а в её глазах читается полнейшее разочарование. Разочарование в так и не наступившей смерти. Йеннифэр падает на наставницу не в силах больше сдерживать свои чувства. Она стучит ладонями по мягкому и неподвижному телу Тиссаи, по кровати, по всему, что попадётся и рыдает. На платье Тиссаи — мокрые пятна. А в глазах — разочарование. Разочарование в продолжающей жизни, где Йеннифэр сломлена из-за неё. — Йеннифэр. Тиссая не раскрывает рта. Слова льются прямо Йеннифэр в сознание, которое впитывает их как губка. Но она блокирует их. Отмахивается, как от назойливой мухи, лишь бы не слышать это ненужное «прости». Прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости, прости Йеннифэр отмахивается от всего. Ее бутылка трещит, почти разбивается, опасно кренится набок, выплескивая все, что она с таким трудом собрала в нее. — Йеннифэр, я должна была. Тиссая плачет. И бутылка разбивается. Она разбивается ровно в тот момент, когда Йеннифэр разрывает платье наставницы на лоскуты с неровными краями. Такие же лоскуты, которые были вместо запястий Тиссаи. Лоскуты порванной, мертвой кожи красного цвета. Тиссая роняет слезы. Тиссая не останавливает. Ее ученица — сплошное месиво из огня, полыни и безудержного страха и исступления, а обжигающие прикосновения — не обжигают. Пальцы Йеннифэр жадные, даже голодные, они отдают смертельным холодом. Они шершавые, даже грубые. Тиссая отворачивается, она не хочет видеть свою ученицу такой, а вот Йеенифэр наоборот. Она властная, по-садистки грубая, она возжелает этот загнанный в угол взгляд своей наставницы, а когда видит его, ломается окончательно. Обнаженное тело под ней — кощунство. И даже для Йеннифэр это слишком. Она скидывает с себя накидку, прикрывает ею слабое тело Тиссаи, сжимает потревоженные, раненные запястья в своих руках, целует. Рисует узоры на бинтах, что-то шепчет — Тиссая не может разобрать — а затем снова плачет. Тиссая тоже плачет. Она тоже сломлена. А во взгляде обеих — разочарование в том, как все обернулось.