Я понял — это намёк

Я понял — это намёк Я всё ловлю на лету, Но непонятно, что конкретно ты имела в виду?

      Седьмой веер за неделю.        По мнению Лю Цингэ, это был абсолютный рекорд.        Вопрос: рекорд чего? Забывчивости или настойчивости?       Сначала он находил веера на пике Байчжань. Позже — в зале собраний. Привыкнув выискивать их, как лесник — грибы, Лю Цингэ начал замечать в местах расположения вееров некую логику, однако она напрягала: чем дальше, тем ближе к пику Цинцзин отыскивались потеряшки.        И сейчас, стоя на пороге Бамбуковой хижины, Лю Цингэ прожигал взглядом веер, забытый! Прямо! На! Крыльце!!!       Лю Цингэ понимал — это намёк.       Однако что конкретно Шэнь Цинцю имеет в виду?       Проводя большую часть жизни на ночных охотах, Лю Цингэ был первоклассным следопытом, он умел находить добычу сам и умел приводить её к себе. Он осознавал, что, принося лучшую дичь на Цинцзин, приманивает Шэнь Цинцю, делал это намеренно, каждый раз отдаляя место передачи добычи от Бамбуковой хижины и приближая её к семейному храму предков, но!       Но при чём тут веера, он в упор не понимал.       В голове деловитыми муравьями сновали мысли о капканах, куда для затравки кладут большой и вкусный кусок мяса, тем более что стоило присесть на корточки перед веером, как в окне мелькнуло! Лю Цингэ дёрнулся!        Неровные тени от бамбука пробегали по стенам хижины, окрашивая даже не колышущиеся муслиновые занавеси во все оттенки бело-серого. Показалось?        Вновь вернувшись взглядом к вееру, а мыслями — к своим сомнениям и стремлениям, Лю Цингэ решил, что подумал за сегодня достаточно и можно просто поднять находку, постучать в дверь и сразу же отдать веер Шэнь Цинцю, тем более на этот раз даже идти никуда не надо.        И не то чтобы Лю Цингэ было в тягость возвращать веера… Но каждый раз по пути на Цинцзин для этого простейшего действия у него ёкало сердце, точно конская селезёнка, начинал хрипнуть голос, появлялись проблемы с координацией движений и особенно — глазных мышц, которые нет-нет да вынуждали глаза смотреть то на талию выходящего ему навстречу лорда Цинцзин, то на улыбку, расцветавшую на его губах, на окрашивающий щёки румянец и блеск зелёных глаз. При встрече с ними взглядом казалось, что природа расцвела, распустилась листва и в Поднебесную пришла весна…       Лю Цингэ невольно и без шанса на сопротивление покорялся тем глазам и, как бычок на верёвочке, шёл пить чай, играть в облавные шашки, обсуждать совместные миссии для адептов их пиков; замирал, когда у него забирали веер, касаясь рук от запястий до кончика каждого пальца. Лю Цингэ знал основы первой медпомощи и полевой хирургии, он мог дать не умереть себе и своим людям на поле боя, ему были известны точки-ключи меридианов, верное движение ци по организму, благодаря чему он регулярно помогал Шэнь Цинцю с Неисцелимым, пользуясь лишним поводом для встречи, — но он совершенно ничего не смыслил с акупунктуре, однако был уверен: в ней Шэнь Цинцю мастер.        Иначе почему стоит ему провести по рукам Лю Цингэ, коснуться его плеча, шутливо подтолкнуть, оголить спину для сеанса возобновления правильного тока ци в меридианах, как у него разжижались все мышцы, а мысли устремлялись к горе Ушань.       И Лю Цингэ мог поклясться именами своих предков, что прежде так не было. Шэнь Цзю не вызывал в нём никаких чувств, кроме обоснованного раздражения и презрения.       Лихорадка изменила его на самом глубинном уровне.       Все кругом говорили, что Шэнь Цинцю стал странным. Больше не интересовался делами большой политики, растеряв связи в правящей верхушке, забыл о внешней политике школы и своих обязанностях стратега; охладел к научным исследованиям, не то что перестав издавать трактаты о демонологии, прежде раскупаемые с руками у торговцев, но даже не запирался больше в лаборатории с научными образцами. Его отныне редко видели за живописью и музицированием, как прежде, но чаще стали замечать за чтением и прогулками. При этом Шэнь Цинцю если не перестал заниматься самосовершенствованием, то снизил объём нагрузки в десяток раз, в освободившееся время начав заниматься воспитательной работой со своими учениками.        Все это видели и понимали, утверждая, что Шэнь Цинцю подобрел и поглупел.        Не видел и не понимал этого только Лю Цингэ. Он злился на всех и втайне удивлялся: как они не видят и не понимают, каким Шэнь Цинцю стал великодушным, открытым, каким!.. Гуй их знает, этих людей: как возьмутся языками чесать, так не остановишь.       Как оказалось позже, выводы Лю Цингэ и других людей друг другу не противоречили, потому что все замечали, как яд в речи Шэнь Цинцю сменился беззлобным ехидством, а равнодушие — участливостью. Дети на Цинцзин оживились, как трава под весенним солнцем, прежде прибитая к земле осенними ливнями. Собрания горных лордов перестали напоминать битву гадов, где самым ядовитым всегда оказывался Шэнь Цинцю. Вместо этого лорд Цинцзин перестал плеваться на встрепенувшегося Юэ Цинъюаня, больше не игнорировал Ци Цинци, неожиданно сблизился с Шан Цинхуа, и самое для Лю Цингэ главное — стал сам просить о совместных спаррингах.        Не прожигал его ненавидящим и яростным взглядом после каждого проигрыша, но спрашивал, как Лю Цингэ победил его, не покрывался красными пятнами стыда и злости, если выдыхался слишком быстро, но просил передышки, перестал пользоваться подлыми уловками и грязными приёмами, но старался выучивать новые связки.       И настойчиво забывал веера.        Каждый спарринг завершался тем, что порозовевший, а то и раскрасневшийся, с растрепавшимися волосами и потрёпанными одеждами, но даже так не теряющий удивительной возвышенности облика Шэнь Цинцю с тёплой, как солнце на заре, улыбкой прощался и удалялся на пик Цинцзин, однако перед мысленным взором Лю Цингэ оставался волнующий образ, а перед глазами — веер.        Лю Цингэ устремлялся вслед за ставшим забывчивым шисюном, с трудом находил его, порой лишь на второй или третий день, потому что Шэнь Цинцю внезапно куда-то пропадал, оставляя своего шиди наедине с веером и мыслями, крутящимися вокруг его владельца, и заставляя рассматривать его перед сном и сразу же после пробуждения.        Пейзаж горы и воды, цветы и птицы, журавли в облаках, храмы в туманной дымке на бумаге и на шёлке, водяными красками и серебряными нитями!.. Порой веера повторялись. Иногда они были явно давними и особенно любимыми, иногда — новенькими.        И каждый раз, когда он возвращал веер владельцу, когда слышал слова благодарности, видел улыбку, у него вырастали плечи так, что он мог касаться ими противоположных стен дома. Радость его становилась столь велика, что абсурдно и глупо хотелось смеяться, хотелось шагнуть вперёд, обнять человека напротив, уткнуться носом в шею и вдохнуть аромат кожи, аромат волос!..       Однако Лю Цингэ хмурился, бурчал какие-то глупости, чтобы больше никаких забытых вееров, и да — оставался на чай, партию в шашки, беседу до середины ночи, чтобы уйти с Цинцзин с желанием поскорей найти ещё один веер.        Иначе на каком основании он сможет позволить себе близость с… Запавшим в душу человеком. Ставшим частью души.       На каком основании?..       Никогда в жизни он себя не чувствовал так глупо, когда Шан Цинхуа нашёл его шарящимся по кустам около беседки, где недавно сидел Шэнь Цинцю, за поисками гипотетически способного здесь затеряться веера.        И никогда в жизни он себя не чувствовал так плохо, как в течение последнего месяца, когда не нашёл ни одного.        Шэнь Цинцю тогда встретил его с хитрой улыбкой и, пряча её за обязанным потеряться веером, обеспокоенно и неожиданно шутливо спросил: — Шиди Лю, кто тебя так расстроил?       Впавший в прострацию от этой реплики Лю Цингэ старательно искал достойный ответ, но при взгляде в наивные глаза этого наглого человека, с языка так и норовила сорваться глупость: «Ты расстроил!» В итоге он промолчал и вечером умчался с пиков Тяньгун, но не на ночную охоту, а к родителям, чтобы сообщить о грядущих изменениях в его жизни и их семье, чтобы вернуться, успокоить нервы недельной тренировкой своих учеников и одновременно расшатать их ежедневно находимыми веерами, утвердиться в своих стремлениях, отдать отчёт об успеваемости на пике Юэ Цинъюаню, получить от него бумагу, которую требовалось передать Шэнь Цинцю, если Лю-шиди не затруднит…       Лю-шиди не затруднило.       И вот, стоя на крыльце перед поблёскивающим лаком на солнце веером, Лю Цингэ напомнил себе о принятом решении и нагнулся, чуя, что стоит ему лишь коснуться веера, как капкан захлопнется.        И верно — едва он поднял веер, дверь распахнулась и возникший на пороге Шэнь Цинцю воскликнул: — Шиди Лю, какая встреча!        Неужели? А то этот Цингэ не узнал твой силуэт за занавесями.       Взгляд на веер.  — А я его с утра ищу! — расцвёл всей своей сутью Шэнь Цинцю, мешая адекватно мыслить. — Выходил воздухом подышать, а как домой вернулся, вспомнить не мог, где веер оставил? Уже все полки перерыл!.. Ой.        Ой? — Это не мой веер.        Не понял.  — Шиди Лю, на что ты намекаешь? — как сквозь толщу воды доносился до ошарашенного Лю Цингэ вопрос. Чутьё взвыло, что дело нечисто, но времени на раздумья ему не дали.       Нежные руки взяли из его ослабших ладоней веер, покрутили так и эдак, а затем взялись за шёлковый шнурок на черенке. Покачав веер, точно маятник, чтобы гипнотизировать Лю Цингэ, Шэнь Цинцю ещё прежде зачаровал его улыбкой, но сейчас скрыл её за любимым аксессуаром и вкрадчиво уточнил: — Шиди Лю, ты решил подарить мне веер со шнурком, чтобы я его не потерял?       Он что? Он нет! Д-да!.. Да как так-то?!       Бог Войны стоял как громом поражённый, но бой редко давал время на размышления, требуя молниеносной реакции. Именно поэтому он серьёзно посмотрел в ставшие из выжидательных удивленными глаза и твёрдо произнёс: — Да. Больше никогда не теряй их.        И вытащил из-за пояса веер, который на самом деле заказал для свадебного подарка.       На тончайшем шёлке зарёвых облаков красной нитью были вышиты цветы мэйхуа и зелёной — гибкие стебли бамбука.        Ему потребовалось немало времени, чтобы найти нужное сочетание на языке живописи и цветов, но сначала побледневший, а следом покрасневший Шэнь Цинцю и так понял, о чём речь:       Друзья зимы — бамбук, дикая слива и сосна — символ крепчайшей дружбы, но бамбук и слива вдвоём символизировали союз, который благословляют Небеса, Земля и родители в день, когда жених и невеста облачаются в красные и зелёные одежды.       Веер этот был со шнурком.       Раздался смех. Закрыв стыдливо покрасневшее лицо, Шэнь Цинцю тихо и смущённо смеялся, в то время как не сдержавший усмешки Лю Цингэ покачал головой и вошёл в дом.        Он всегда был человеком действия и даже теперь не сказал ни слова.        Зачем нужны слова признаний?       Поступки говорят куда лучше.        Вкладывая подарок в протянутую руку и наблюдая за восхищённым, и восторженным, и победоносным взглядом, он добавил: — Я обнаружил новый вид демона, — чтобы увидеть, как взгляд Шэнь Цинцю вспыхнул, заметался по пустой поляне! — Где? Шиди Лю, ты же сохранил тушу, где она? — В храме моих предков, — честно ответил он и протянул руку.       Шнурки помогли: после свадьбы веера лорда Цинцзин резко перестали пропадать. Помогая мужу убрать волосы в повседневную причёску, Лю Цингэ видел, как кончики пальцев А-Юаня пробегают по разложенным в шкатулке любимым аксессуарам, и, закрепив шпильку, спросил: — Нужно было сразу вместе с веерами дарить тебе шнурки для их ношения, — в ответ на что раскрывший ему секрет своей личности Шэнь Юань выбрал из всего множества вееров тот самый, подаренный им в день признания в своих чувствах, и вкрадчиво спросил: — В таком случае тебе стоило каждый раз приносить мне демонов под окна, а не убеждать меня, что их сложно транспортировать, чтобы потом предлагать погулять в том лесу, посидеть в этой таверне…       А ведь… правда. Лю Цингэ посмотрел в отражение, ловя хитрый взгляд мужа. Что ж, оба они, будучи охотниками, оказались добычей, но кого это расстраивает?