Герцог Окделл приносит клятву

Ветер откинул полу плаща, и по спине пробежал холодок. Во всяком случае, Ричард надеялся, что дело в ветре, а не в подступающей лихорадке: с утра, умываясь и приводя себя в порядок, он с тревогой трогал лоб костяшками пальцев, и кожа казалась то пугающе горячей, то прохладной. Нет, конечно же, он не мог слечь накануне Дня святого Фабиана. Он знал, что будет стоять здесь, между Берто и Йоганном, и отыскивать взглядом в пёстрой толпе лицо своего будущего эра. Наль мог говорить что угодно, и эр Август мог быть уверен, что герцогу Окделлу придётся вернуться домой. Ни один, ни другой просто не видели надписи у Ричарда на запястье, проступающей у тех, кому суждено встретить своего Второго. Совсем ещё недавно Ричард лишь читал о таком в книгах. Связь, формировавшаяся между Двумя, позволявшая им чувствовать друг друга, делиться друг с другом жизненной силой в минуты опасности, очаровывала, но и пугала. Ричард не без тревоги думал о моменте, когда у него на коже проступят слова, которые он должен будет сказать своей Второй, чтобы подтвердить связь между ними. Сами по себе слова значили мало. Обратиться с ними можно было и к совершенно чужому человеку, и ничего не происходило… но в некий особый час тот, на чьей руке они горели, чувствовал: пришло время их произнести или навсегда отречься от них, отказаться от возможности обрести связь. Чуть больше полугода назад, когда за ужином Ричард потянулся к кружке сидра и охнул, будто жестяной бок обжёг ему ладонь, он испугался лишь на мгновение. Куда сильнее оказалось его смущение — после, когда он смог прочитать напитавшуюся густой тёмной краской надпись: «Я, Ричард, герцог Окделл, благодарю эра маршала за оказанную мне честь. Клянусь служить ему верно…» Несколько дней Ричард почти не выходил из своих покоев. Кошки знают, до чего он мог бы додуматься в итоге, если бы его не позвала к себе матушка. Мирабелла Окделл смотрела, как всегда, строго, и в то же время Ричард разглядел в её глазах нечто ободряющее. — Сын мой, — тихо сказала она, откладывая с колен раскрытую Эсператию. — Вы помните, что говорит наша святая Церковь о гайифских… связях. Ричард сглотнул, и Мирабелла подняла сухощавую ладонь, останавливая то, что он мог бы высказать. — Однако связь Двоих благословлена Создателем. И воля Его превыше всего, что утверждают в миру. Как вам известно, слова, начертанные на вашей руке — начало клятвы оруженосца своему эру. Я не сомневаюсь, Ричард, что вам суждено служить Человеку Чести. И то, что вы будете связаны не одной лишь формальной клятвой… быть может, послужит возрождению Талигойи, мести за вашего отца — или иным славным делам. Вы не должны… вы не вправе отвергнуть дар, ниспосланный Создателем. — Вы в самом деле так считаете, матушка? — голос Ричарда дрогнул. Ричард испытывал немалое облегчение оттого, что матушка не стала убеждать его отказаться от связи — и в то же время ему претило то, что ему фактически приказывали подчиниться. Мирабелла помолчала, а потом, не сводя с сына испытующего взгляда, медленно подняла правую руку, и широкий рукав соскользнул к локтю. Узкое запястье обхватывала белая полоска шрама. — И ваш отец, и я… волею ряда причин отказались от связи с теми, кто был нам предназначен. Годы спустя я убедилась, что это было тяжёлой ошибкой. Возможно, будь рядом с герцогом Эгмонтом та, что могла бы вдохнуть в него силу, он остался бы жив, а я… — тонкие губы сжались крепче. Выждав несколько мгновений, Мирабелла закончила: — Я не хотела бы, чтобы нашу ошибку повторили и вы. Ричард почтительно наклонил голову, чувствуя, как торопливо колотится пульс. — Я буду помнить о ваших словах, матушка. — Я надеюсь, что вы отнесётесь к вашей будущей службе со всей ответственностью, будете прилежны и в воинских занятиях, и в книжных науках. Ваш эр должен найти в вас достойного соратника и верного спутника. Кроме того… надеюсь, вы понимаете, что должны сохранить себя в чистоте для вашего эра. Вот тут у Ричарда загорелись щёки — и от смущения, и от досады. Конечно, он читал о том, что связь между Двумя предполагает как духовное, так и телесное единение, что близость помогает обмениваться жизненной силой — но ни в одном трактате не упоминалось, что до подтверждения связи нужно непременно хранить целомудрие. Впрочем, Ричарду было не до того, чтобы искать случайных приключений: пора было собираться в Лаик. Ещё до отъезда из дому Ричарду пришло в голову, что он может уже сейчас догадаться, кто же станет его Вторым. В армии Талига всего несколько человек имели звание маршала, и большинство из них достигло почтенного возраста. И лишь маршал Юга был молод, свободен, и, поговаривали, намеревался в нынешнем году взять оруженосца. Ги Ариго, родной брат Её Величества. Ричард отыскал в лавке у торговца гравюрами его портрет — и не мог не отметить изящную, благородную красоту белокурого мужчины с тонким профилем и полными чувственными губами. Наброшенный плащ, подбитый мехом, не скрывал стройности фигуры, а приподнятая узкая кисть казалась белой и нежной, как у девицы. Конечно, при иных обстоятельствах Ричарду не пришло бы в голову оценивать внешние достоинства будущего эра — но он волей-неволей представлял, как эти мягкие холёные руки дотронутся до его лица, пройдутся по телу, оглаживая… Ричарду казалось, что эр Ариго непременно должен быть искушён в чувственных удовольствиях — и, наверное, это было хорошо. Ричард вновь убедился в правоте своей догадки насчёт того, кто возьмёт его в оруженосцы, через несколько месяцев, в доме эра Августа. Кансилльер сказал, что герцога Окделла готовы принять на службу комендант Килеан-ур-Ломбах и маршал Ариго — разумеется, Ричард выбрал без колебаний. Что бы эр Август ни говорил насчёт высоких душевных качеств господина коменданта — Килеан был откровенно стар, и его желтовато-бледное лицо с большими светлыми глазами навыкате напоминало Ричарду о сушёной рыбе. Нет, конечно же, его выберет Ги Ариго. Ричард не сомневался в этом, когда кузен передал ему, что Дорак воспретил называть имя герцога Окделла на площади, и когда крыса выскользнула из-под руки, пребольно укусив и предвещая поражение всем планам. И вот сейчас он стоял, чувствуя, как покачиваются под ногами каменные плиты, как взмокшую спину обдаёт жаром, и ждал, когда белокурый граф назовёт его имя. Совсем немного осталось подождать — и всё будет хорошо, он отправится со своим эром в его дом, в безопасность, в благополучие… — Я, Ги, граф Ариго, прошу и выбираю благородного Эдварда Феншо. Ричард даже не сразу осознаёт, что именно он услышал. Эдвард лёгкой походкой поднимается по застланной коврами лестнице, преклоняет колено, целует руку — руку того, кто был обещан Ричарду и так легко от него отказался, поддавшись угрозам кардинала. Ги Ариго улыбается, покровительственно треплет своего нового оруженосца по плечу, и к горлу Ричарда подкатывает тошнота. Видеть нарумяненные щёки, завитые кудри, спускающиеся ниже плеч, становится неприятно. Может, он, Ричард, ошибся? Может, Килеан… но он ведь уже выбрал Эстебана. Кто же тогда… Ноймаринена здесь нет, у фок Варзов уже есть оруженосец… Неужели всё дело в крысином укусе? Он прорвал кожу на запястье, повредил надпись — выходит, и связь Ричарда со Вторым разорвана? Или… если он что-то не так понял… Выходит, ему придётся вернуться в Надор — одному. Не будет ни службы, ни связи, о которой он успел столько надумать — тайного, горячечного, стыдного… И мести Ворону не случится, и ничем Ричард не сможет приблизить возвращение Раканов и Талигойи… — Герцог Ричард Окделл, — звучный тягучий баритон заставляет его вздрогнуть. — Я, Рокэ, герцог Алва, Первый маршал Талига, принимаю вашу службу. Алва?! Кэналлийский Ворон! Невозможно… Как Ворон мог назвать его имя? Зачем? Но — но это шанс Ричарда остаться в столице, разыскать своего Второго, понять, что же случилось и как это можно исправить… Не давая себе времени колебаться, Ричард широким шагом направляется наверх. Вот и сухощавая фигура в чёрном бархате — подле самого короля. Гладкие чёрные волосы, точёное лицо… Ричард неловко опускается перед ним на колени, чувствуя, как всё тело вновь колотит и потряхивает, как спина покрывается мурашками от подступившей волны холода. — Я, Ричард, герцог Окделл, благодарю эра маршала за оказанную мне честь… Кажется, он пропустил слово «Первого», но это ведь не страшно… не так страшно, как покалывающее теплом запястье — это тепло чувствуется даже сквозь ноющую боль. Ох. Нет. Только не это. Ворон протягивает руку для поцелуя, и под тёмным раструбом рукава Ричард различает светящийся контур букв. * * * — Что с вами не так? Алва задаёт этот вопрос совершенно невозмутимым тоном, и Ричард смотрит на него озадаченно. Ричард не знает, как ответить. Первый ужас осознания — связь закреплена, его Вторым оказался Ворон! — понемногу схлынул, пока они добирались до особняка на улице Мимоз, и сейчас он ощущал лишь бесконечную усталость, выкручивающую мышцы. Спросить бы слуг, где выделенная ему комната, добраться до неё и лечь. — Простите, монсеньор? — Меньше, чем оруженосец, мне нужен только Второй, — Алва слегка морщится и закатывает рукав. — Но мне не хотелось отказываться от возможности разгадать загадку. Ричард моргает, рассматривая протянутую к нему руку. На узком жилистом запястье Алвы слова едва видны — будто кто-то старательно затирал чернила, и в итоге остался лишь слабый контур. — Вы в большой опасности, — Алва выразительно поднимает брови. — Вероятно, вам прямо сейчас грозит смерть. Ничего не хотите мне рассказать? Ричард пожимает плечами, пальцы инстинктивно сжимаются в кулаки — и он вздрагивает от боли, прострелившей правую ладонь. Алва, не сводивший с него глаз, резко делает шаг вперёд, к нему, обхватывает его руку ниже локтя, поворачивая запястьем вверх. — Таак, — синие глаза хищно сощуриваются. — Перчатку сами снимете? Ричард пытается — лучше бы не пытался, на сей раз ему не удаётся сдержать сдавленный стон. — Сядьте, — Алва указывает куда-то в сторону кресла. Ричард почитает за благо не спорить — тем более, ноги его едва держат. Стилет легко вспарывает прочную воловью кожу. Алва поджимает губы, рассматривая вспухшую ладонь, нарыв в алых прожилках; породистый, резко очерченный нос с горбинкой морщится — не то от вони, не то от недовольства. Быстрым плавным движением Алва наклоняет голову, и прохладные сухие губы дотрагиваются до влажного лба Ричарда. — Дотянули, — сухо роняет он. — Всё совсем плохо, монсеньор? — сил нет даже испугаться. Алва пожимает плечами. — Рану я почищу, но, если началось общее заражение… Ладно. Не будем пророчить вам Рассветные Сады раньше времени — или, может, вы предпочитаете Закат? Ричард, кажется, вяло огрызается, требуя не богохульствовать. Потом он глотает горькую, резко пахнущую жидкость, потом приходит боль — грызущая, выворачивающая. Он всё-таки не закричал. Нельзя было кричать, Скалы держатся, Скалы тверды и незыблемы… Из марева забытья Ричард через силу выныривает, когда его щеки касается прохладная ткань одеяла. Он лежит в мягкой постели, он почти раздет — на нём лишь рубашка, панталоны и чулки. В памяти совершенно не отпечаталось, как он добирался сюда, в комнату со спущенными синими шторами — шёл сам, вели его или, может, несли? Тюфяк чуть проседает от новой тяжести, край одеяла приподнимается, и к спине, к пояснице, к ногам Ричарда прижимается твёрдое крепкое тело. Он инстинктивно пытается отодвинуться, но сильная рука ложится поверх живота, удерживая уверенно, спокойно. — Не дёргайтесь, юноша, — негромкий голос, выдох в шею — щекотно. — Проявите хоть сейчас немного здравомыслия. Тёплая ладонь накрывает его здоровую руку, слегка сжимает — Ричарду кажется, он понял, что задумал Алва. Отнять руку нет сил, и Ричард с трудом размыкает запекшиеся губы: — Эр Рокэ, я помню… что могу делиться силами, но, пожалуйста, не сейчас… — Ты думаешь, я буду брать — у тебя, едва живого? — пальцы сжимаются крепче. — Какие глупости бродят в твоей голове. Лежи спокойно. Ладонь слегка покалывает мурашками, бегущими от центра к кончикам пальцев. Ричард вдыхает глубоко — и дышать становится легко-легко, и он всем своим существом ощущает поток тепла, вливающийся под кожу. Кажется, закроешь глаза — и увидишь сияющую золотую нить, тянущуюся от Алвы; она прочная, но совсем тонкая, её будто бы не хватает, и Ричард крепче прижимается к своему эру, пытаясь справиться с ознобом, утолить отчаянную жажду тепла. — Эр Рокэ, — бормочет он, не открывая глаз. — Связь ещё хрупкая, — тихо произносит Рокэ. — Тебе нелегко почувствовать меня. — А можно?.. Ричард не решается договорить. То, о чём он читал в книгах, кажется слишком невероятным — но ладонь Алвы осторожно поддевает завязки его рубашки, ложится на бок, согревая и распаляя прикосновением, спускается к животу. Пальцы замирают, и Ричард наклоняет голову — волосы, должно быть, скользят по шее Алвы. — Да, — шепчет Ричард вслух, и рука крепче стискивает его поперёк талии, а вторая поглаживает тяжело вздымающийся живот, ныряет под ткань панталон. Пальцы прослеживают дорожку волос, спускающуюся в пах, касаются внутренней стороны бедра, легонько оттягивают и пощипывают кожу, царапают короткими ногтями. Естество Ричарда, наливающееся кровью, тяжело и сладко пульсирует. Так хочется податься в ласкающую руку, толкнуться, вбиться, но Рокэ дразнит, оглаживая напряжённые бёдра, сжимает ягодицы, на которых встали дыбом волоски, легонько шлёпает, возвращается к промежности, мягко проводит ребром ладони, едва задевает кончиками пальцев истекающую смазкой головку — и Ричард охает в голос. Он пытается вжаться плотнее и одновременно опереться на локоть, повернуть голову, дотянуться вопреки ноющей от напряжения шее — Рокэ наклоняется к нему в ответ, чёрные пряди, пахнущие цитрусом и сандалом, скользят по щеке, и Ричард тычется в эту щёку, гладкую, тёплую, губами. Хочется целовать, сжимать, уткнуться носом, хочется, чтобы Рокэ обхватил ладонью там, внизу, и потёр сильнее, и потереться самому, и перевернуться, сесть сверху, придавив его бёдра, доводя себя до исступления, скользя, приподнимаясь и опускаясь, или чтобы перевернулся Рокэ, придавливая его к постели, задирая и разводя ему ноги, раздвигая ягодицы — немыслимо, непристойно, так сладко… Тёплая рука наконец накрывает его член, кулак с силой, ритмично проходится по стволу, чуть задевая поджимающуюся мошонку — ещё, ещё, ещё, и Ричард вскрикивает в голос, содрогаясь, заливая семенем пальцы Алвы, и поток искрящегося света захлёстывает его, наполняет отогревшееся, напившееся жизни тело. Ричард засыпает, уронив голову на плечо Алвы, сквозь дрёму пытаясь дотянуться и приласкать в ответ — Алва смеётся, «спите, герцог, в другой раз сочтёмся». Ричарду снится яблочный сидр, залитая светом площадь святого Фабиана, вороная лошадь, льнущая к его ладони, и ласковые сильные пальцы, перебирающие волосы у него на макушке.