Чувства

Устал. Жан лежал на кровати, пустым взглядом смотря в потолок. Он смертельно устал. От экси. От себя. От воронов. От самой жизни. И самое ужасное было в том, что он совершенно ничего с этим не делал. Не мог ведь. Кевин сбежал из этого удушающего места, воспользовавшись трагедией. Смог ведь, пусть даже ценой собственной руки. Но Жан — не Кевин. Жан слишком хорошо понимал, что, будь от на месте Дэя, он бы не смог покинуть гнездо. Даже если бы Рико в мясо разворотил его руку, он продолжил бы ныть и скулить, но остался у хозяина, потому что знать не знал другого места и отношения. Моро был псом, сидящим на цепи, притом другой конец неизменно находился в руках у Рико. Жан уже давно перестал сопротивляться этой действительности и делал все, чтобы выжить. И больше чем самого Рико, Жан ненавидел только самого себя. Свою беспомощность. Свое не влияние. Он ненавидел жалость и раз за разом испытывал ее к себе. Чувствовал, как это ощущение выворачивает внутренности наизнанку, как сводит желудок, как стальными кольцами стискивает горло. Хотелось плакать, но все слезы уже давно кончились. Еще пару лет назад. Жану казалось, что скопившаяся под потолком тьма сгущалась. Что она поглощала его, проникала под кожу, отравляла кровь и оставляла свой отпечаток даже на костях. Моро казалось, что в жизни не осталось ничего хорошего. Даже экси — этот дрянной спорт, испортивший ему все — на фоне остального жалкого существования Жана казался чем-то светлым. Но не сейчас. Сейчас эта тьма вытягивала из него все мысли и с остервенением обрушивала обратно, заставляя прокручивать в голове все издевательства, которым он подвергался от Рико. Так больно. Жану казалось, что он помнил каждый удар или брошенное слово, хотя это не могло быть правдой: бывало такое, что его избивали до потери сознания. Восстанавливаться потом было крайне тяжело — пропуск тренировок карался жестоко, так что Моро оставалось глушить боль таблетками и алкоголем. В такие моменты Жан чувствовал свое шаткое положение — одно неверное движение и он сменит последовательность, сократит время и запьет все таблетки, которые у него только были вином. Жан никогда не занимался романтизацией самоубийства, наоборот, он слишком хорошо понимал, что есть вещи, намного более ужасные, чем смерть. Смерть — лишь конец, в то время как страдания — ее начало. Жан со стоном боли поднялся. Засунул руку под кровать и достал недопитую бутылку. Он давно перестал упрекать кого-либо за алкоголизм — это было бы лицемерием. К тому же почти все в вороньем гнезде на чем-то сидели, даже Рико — чертов энергетический вампир — он просто упивался чужими страданиями, жил ради них. Крепкое сухое вино обожгло горло. Жан большими глотками отпил треть от оставшегося, с досадой заметив, что бутылка скоро закончится. А ведь ему надо еще как-то пережить эту ночь. Признаться, у Жана были мысли о самоубийстве. Но у него не хватало силы воли. Каждый раз, когда он поднимался на крышу, что-то останавливало его. Каждый раз, когда он примеривался к люстре, вспоминал о чем-то другом и отвлекался. Каждый раз, держа в руках лезвие, он говорил себе: «Потом», и в истерике писал Рене, потому что она была единственной, кто верила в него. Верила не в его слабость, а силу, и искренне переживала, хотя Жан не рассказывал и половины из того, чему подвергался в Эверморе. Возможно, человек со здоровым типом привязанности и нормальным отношением с собой и с жизнью назвал чувства, которые Жан испытывал к Рене влюбленностью. Но Жан не мог позволить себе такого опрометчивого решения. Чувства к товарищу по команде были от жесточайшим запретом, а чувства к игроку другой команды — о, Жан не хотел думать о том, что сделает с ним Рико, если узнает.