Свадебный переполох

Дело выдалось сложным. В поимке преступника принимала участие сама Рогозина, хотя последнее время полковник редко выходила из кабинета. Всё больше занималась бумажной работой. Убийца сидел в изоляторе, улики сданы в камеру хранения, а в груди у Кости Лисицына всё ещё бешено колотилось сердце. Не от адреналина погони — к этому он давно привык, — а от того, что сегодня, прикрывая Галину на захвате в подвале, он снова, в который уже раз, поймал себя на мысли, что готов заслонить её не просто по долгу службы. Он знал, что это неправильно. Что она — начальник, полковник, женщина, которая потеряла мужа в Чечне и с тех пор никого не подпускала близко. А он — обычный опер, пусть и майор, пусть и с боевым прошлым, но какой из него ровня? Она выше. Буквально. И эта разница была не только в росте. В ФЭС он влетел уставший, пропахший подвальной сыростью и потом. Перекинув форменную куртку через плечо, он помчался в сторону раздевалок. — Будут искать, я в душе, — бросил он на ходу, даже не взглянув на собеседника. Сейчас ему нужно было смыть с себя этот день. И эти мысли. Завернув за угол, Лисицын услышал шум воды. Одна кабинка была занята. Висела форменная куртка, лежало полотенце и пакет с одеждой. На полу стояли тяжёлые армейские берцы. «Игорёк», — довольно хмыкнул Костя. С Шустовым они не один пуд соли съели, можно и расслабиться, и пооткровенничать. А ему это было нужно. Срочно. Потому что если не выговорится сейчас, он взорвётся. Лисицын скинул одежду, залетел во вторую кабинку и встал под тугие, горячие струи. Вода делала своё дело: смывала усталость, расслабляла мышцы, развязывала язык. — Шуст! — крикнул он, повышая голос, чтобы перекрыть шум воды. — Слышь, Игорёк! Ты как, норм? Дело-то сегодня — жесть, да? С той стороны донеслось неопределённое мычание, которое Костя расценил как знак согласия и внимания. Свои люди, чего церемониться. — Слушай, — Лисицын намыливал грудь, глядя в белую кафельную стену. — А Рогозина сегодня? А? Ты видел? Как она этого урода скрутила? Мать честная! Я ж на неё смотрел и думал: ну как так? Сколько лет рядом, а только сейчас вижу… Он хмыкнул, вспоминая её решительное лицо, хлесткую команду и грацию, с которой она двигалась. Даже в этом подвале. — Красивая она, Галка наша, — продолжил Костя, переходя на «свои» интонации. — Ты посмотри: стать какая, умница, командир от бога. А глаза? Чёрт, Игорёк… Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. Вода стекала по лицу, и он не вытирал её — пусть. — У тебя хоть шанс есть, Шустов. А у меня, — сказал он уже тише, почти сквозь шум воды. — Я ведь всё понимаю. Она — полковник. Начальник. У неё муж погиб, она столько лет одна, никого не подпускает. А я? Костюм этот дурацкий, одеколон. Ростом не вышел. Наполеоновский комплекс, да? — он горько усмехнулся. — Только Наполеон хоть в императоры выбился, а я… Я даже подойти боюсь. Соседняя кабинка замерла. Ни звука, ни мычания. Но Лисицын этого не заметил. — И ведь знаю, что нельзя, — продолжал он, подставляя голову под воду. — Что она не моя. Никогда не будет. Слишком разный вес, как говорят спортсмены. Она в своей лиге, а я в своей. Но когда она рядом… сердце, дурак, колотится. Как в первую Чеченскую, когда под обстрел попали. Я тогда не боялся, а сейчас боюсь. Боюсь, что однажды сорвусь и скажу. Или сделаю что-нибудь. А потом она посмотрит на меня сверху вниз — буквально — и скажет: «Лисицын, ты в своём уме?» — и всё. Пропаду. Уволюсь к чёртовой матери. Он помолчал, потом добавил, почти шёпотом, но вода заглушала интонации, и он думал, что Шустов всё равно не слышит: — А я бы просто… рядом быть. Руку держать. Чтобы она не одна. Чтобы кто-то её ждал. Не полковника Рогозину, а Галю. Просто Галю. Он отвернул воду, чтобы намылиться, и в тишине услышал, как зашуршала занавеска в соседней кабинке. — Шуст, ты скоро?! Сгоняем после баньки куда-нибудь? — крикнул Костя, не открывая глаз. Шаги. Скрип двери. Тишина, нарушаемая лишь каплями с его собственного душа. Лисицын выключил воду окончательно. Настроение было странное — легче и тяжелее одновременно. «Хорошо, что выговорился», — подумал он, распахивая шторку кабинки, чтобы хлопнуть Шустова по плечу. И тут же прикрылся, заскочив обратно. Полковник Рогозина стояла у зеркала, не совсем одетая, с мокрой головой, и расчёсывала волосы. Блузка была расстёгнута, форменная куртка всё ещё висела на вешалке. — Галина Николаевна… — выдавил Костя, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — А дайте полотенце… пожалуйста. Она, не оборачиваясь, протянула ему полотенце через плечо. — Держи. С лёгким паром. Да не стесняйся, можно подумать, ты что-то не видел, — усмехнулась она. — А что… Вы… тут… — У меня дома горячую воду отключили, — спокойно ответила она. — Профилактика летняя. А в женской душевой ремонт. Ну я и решила тут помыться, пока никого нет. — А Шустов? — Шустов уехал сразу после задержания. На обыск квартиры, — Рогозина наконец повернулась и посмотрела на него. — Ты не в курсе разве? Костя растерянно моргнул. Он лихорадочно прокручивал в голове всё, что только что наговорил. Про «разный вес». Про «подойти боюсь». Про «руку держать». Господи. — Я… я думал, там Игорь, — сказал он тихо. — Я поняла, — кивнула Рогозина. В её голосе не было ни гнева, ни насмешки. Только что-то неуловимо тёплое. — Акустика здесь, знаешь ли, отличная. Особенно когда один человек кричит, а другой просто молча моется и слушает. Лисицын выскочил из кабинки, наскоро замотался полотенцем и принялся судорожно одеваться. Руки тряслись. Не от холода. Он чувствовал её взгляд — спокойный, изучающий, но без обычной командирской стали. — Галина Николаевна, я… — начал он, когда наконец справился с пуговицами. — Вы не думайте. Это я так… сболтнул лишнего. От воды горячей. От усталости. Он стоял перед ней, мокрый, взъерошенный, в мятой куртке, и чувствовал себя мальчишкой, которого застали за разглядыванием девчонки из параллельного класса. — Глупо получилось, — добавил он, отводя глаза. — Вы уж простите, Галина Николаевна. Я в своём уме, просто… бывает. Рогозина молчала. Он рискнул поднять взгляд. Она смотрела на него — не сверху вниз, как он боялся, а почти ровно. — Ты считаешь, что это глупо? — спросила она тихо. И в этом вопросе не было ни подкола, ни начальнического превосходства. Был просто вопрос. Женщины к мужчине. Костя открыл рот, чтобы сказать «да, конечно, глупо, забудьте, товарищ полковник». Но слова застряли в горле. Потому что он увидел её глаза. Близко. Без привычной брони. Она не давила. Она просто смотрела и — он готов был поклясться — ждала. И он сделал этот шаг. Один шаг по скользкому кафелю. Второй. Он подошёл к ней вплотную, заглянул в лицо — снизу вверх, потому что даже босиком она была выше, — и осторожно, как к чему-то хрупкому и бесконечно дорогому, прикоснулся губами к её губам. Не жадно. Не по-мальчишески. А так, как думал в душе — бережно. Обещая. Без слов объясняя всё, что не смог сказать за пять минут откровений незнакомому голосу. Галина не отстранилась. Она стояла неподвижно секунду, другую, а потом её рука легла ему на плечо — не отталкивая, а принимая. Когда они оторвались друг от друга, Костя выдохнул и сказал хрипло: — У меня дома настоящая ванна. И она вся в Вашем распоряжении. Не люблю я эти душевые. В них акустика, — усмехнулся он. Галина посмотрела на него долгим взглядом. А потом чуть заметно улыбнулась — той улыбкой, которую он никогда не видел. Не начальника. Не полковника. Женщины. — Но учти, Костя. Если ты когда-нибудь ещё назовёшь меня «Галкой» при подчинённых — я тебя заставлю нормативы сдавать до потери пульса. — Всё, как пожелаете, - Костя осторожно провёл ладонью по влажным волосам Галины и улыбнулся. Впервые за этот бесконечный день — искренне и легко.