Переписать финал

      

      Она протягивает ему руку.

      Выжидающе-раскрытой ладонью вверх, пока взволновано кончики пальцев рисуют паутинчато-незаметные вибрации в наэлектризованном воздухе.       Этот жест всегда означает для неё чрезмерно многое, — так уж пришлось в этой истории, — и сейчас он кажется до панической дрожи неуместно-правильным — невозможно-неопределенное сочетание, но Маринетт нашла бы это даже символическим, если бы не стояла перед тем, кто был её ночным кошмаром долгие месяцы.       Они на равных — одинаково коленопреклоненные, растерянные и напряжённые, всё ещё по-волчьи внимательные, но чрезмерно утомлённые раскрытием тайны, бездумно разглядывают незнакомо-знакомые лица: её — прячется за маской двух слитых сущностей; его — непривычно потускневшее, измученное и бледное.       На фоне его безукоризненной белизны — контрастно-чернильным пятном виднеется отпечаток разрушения.       из-под тугой полоски воротника       за границей узких манжет на рукавах       за спиной       и в глазах       Маринетт никогда не думала, что глаза у Габриэля Агреста отливают чистейшим синим — штормовые по контуру радужки, но небесно-дымчатые рядом со зрачком.       На редких фотографиях, на обложках гладко-глянцевых журналов, на цветных пикселях записанных интервью — там только холодный сизый отблескивает сталью.       Как и положено злодею, да?       Но сейчас в глазах напротив — разбитая надежда и задрапированный строгостью поиск понимания, заранее погасший, потому что подобное безумство разделить невозможно — Габриэль осознал и принял это ещё в тот момент, когда шагнул на первую ступеньку своего падения.       В самом низу он останется один.       А Маринетт смотрит внимательно-открыто, жадно выискивает в нём что-то, впервые стоя так близко, так настойчиво призывая его к свету — а на ресницах её зеркальным отражением трепещет хрустальная влага.       Пальцы под её ладонью необычайно хрупкие, выжженные ветви, вот-вот рассыпятся угольной крошкой, асфальтно-чёрные, точно карандашными штрихами нарисованные, которыми каждый из них заполнял станицы в альбомах для эскизов — совершенно непохоже, вкладывая разный смысл, преследуя такие отличные друг от друга цели       но серый грифель всегда остается серым грифелем.       Оказывается, пальцы у Габриэля Агреста тёплые-тёплые.       Об этом Маринетт тоже не знала — в те редкие моменты, когда их ладони соприкасались в случайном жесте — она неизменно вздрагивала от холода.       И неугасимого волнения.       Маринетт в свои семнадцать, со всеми костюмами, силами и невыносимой ответственностью — ему по плечо.       Но твёрдо произносит:       — Мы можем что-нибудь придумать. Вместе, — отзвук у слова бархатный.       Здесь она впервые не боится звать его по имени.       И улыбается несмело, заглядывая в гордо-синие глаза.       И руку не убирает, хотя та дрожит совсем не по-геройски.       Маринетт в эту секунду впервые настолько отчаянно сильно хочется, чтобы её помощь была принята, чтобы они действительно что-нибудь придумали, потому что Габриэль — уже не Бражник, нет! — смотрит на неё с горьким трепетом, прячет невесёлую усмешку в тени строго очерченных губ, и продолжает наблюдать с затаившимся напряжением.       Он знает, сколько ему минут осталось до вечной черноты — и давно уже всё решил.       Он знает, насколько крепко его образ соединился с хозяином теневых мотыльков — героиня-Маринетт его так просто не простит и не отпустит в любом случае, даже несмотря на то, что в глазах юной и пылкой девочки-Маринетт сквозит неожиданная надежда.       Она крепче сжимает пальцы на его ладони — та крошится пеплом, но эту хватку, пусть и усиленную желанными талисманами, однозначно выдержит, — и без чувствительного к чужим эмоциям костюма, но Габриэлю всё же выпадает щедрый шанс порадовать себя напоследок, испить нежданное сочувствие, встретить искреннее желание всё исправить, впечатать в память всепрощение от доброй и наивной Маринетт Дюпэн-Чэн.       Он не помнит, когда в последний раз смотрел в чьё-то лицо так долго и внимательно.       И на целую минуту, одну нелепую минуту, на коленях перед своей одержимостью, в разрушенном тайнике, с телом жены за спиной, с грузом не искупаемой вины — ему тоже кажется, что всё исправимо.       Маринетт этой минуты хватает с лихвой.       Она впитывает чёткий контур лица человека, который неосознанно был слишком большой частью её жизни: в роли недостижимого идеала в дизайнерском мастерстве; в роли строгого отца мальчика, который ей нравился до дрожи в коленях; в роли неразгаданной загадки, смотрящей на неё из мира журналов и выставок; в роли тихо обожаемого кумира, в чертах которого затерялся его же сын.       И в роли ненавистного кошмара — оказывается, тоже.       Вся цель существования нынешнего хранителя камня Леди Баг — была заключена в одном единственном человеке       что стоит сейчас перед ней на коленях — одинокий, озлобленный, надломленный, — и рассказывает об утраченной семье.       Пока вокруг рассыпаются осколки его мира.       Волной поднимается сумасшедшее, беспричинное, дурацкое доверие.       И желание спасти протянутой рукой — мост к свету.       Маринетт надеется, что её невероятного везения хватит и в этот раз.       Что возросших сил хватит на то, чтобы остановить разрушение — внутри и снаружи.       Что лоскуты этого мира ещё можно сшить нитками — где Адриан останется с отцом, в котором так нуждается; где можно будет отпустить призрак давно потерянной целостности; где получится разобраться с волной тепла и волнения, поднявшейся из-за прямого взгляда в синие глаза; где изувеченность можно заклеить сочувствием.       Маринетт надеется, что ещё можно переписать финал.

      И встречает пальцами тепло чужой ладони.