Розы, дым и пепел

      — Иклис ты для меня…       М ё р т в.       Гамильтон вскакивает в холодном поту, задыхаясь в немом крике.       Гамильтона трясёт всего, как в лихорадке и он совершенно не понимает, почему.       Собственная комната размывается перед глазами и кажется ему совершенно чужой; только и может, что судорожно вдохнуть и схватиться за грудь в сдавленном полувсхлипе. Что происходит? Почему так дрожат руки, почему так трудно дышать? Острая боль прошила тело и душу всего в одном пронзительном импульсе, но отголоски чего-то продолжают ныть глубоко-глубоко внутри, сдавливая горло петлёй и проедая сердце. Хочется вскрикнуть, но не выходит. Не хватает воздуха.       Гамильтон ничего не знает, ни черта не помнит, но чувствует и резко понимает только одно: произошло страшное, худшее и непоправимое.       Кажется, оно в нём что-то сломало.       Точнее о н а его доломала.       А за окном чернеет самая тёмная ночь в его жизни. Он даже отсюда слышит эхо завывающего ветра и отдалённый шум ливня, но всё, на что его хватает — рассеянно приподнять голову и невидяще уставиться в сторону окна, вздрогнув от вспышки молнии. Но почему-то гремит не за стеклом — внутри. Снова. И снова, следуя грохочащему ритму сердца.       Какой уж тут сон.       Гамильтон даже дышит едва-едва, пока внутри разверзается бездонная пустота, куда сорвалось его сердце: так глубоко вниз, что становится дурно. Дрожит, держит ладонь у груди, тесно прижимает, но иррациональная боль становится только сильнее: она ядом растекается в крови, парализует мысли и сдавливает внутренности ледяной хваткой.       Гамильтон не может думать ни о чём, кроме этих равнодушных малахитовых глаз. Ни о чём, кроме недавнего кошмара, где Пенелопа развернулась и ушла, не оглядываясь, а он… он остался смотреть. Он остался, прекрасно зная, что будет дальше. Он знал, что всё кончено в тот момент, знал и даже сказать ничего не смог, не говоря о том, чтобы остановить.       Было легче и даже правильнее притвориться, что так и надо.       А теперь он хочет проснуться ещё раз. Хочет, чтобы это давящее чувство ушло. Хочет снова почувствовать чужие ладони на своём лице, дыхание над ухом, взгляд из-под опущенных ресниц… что угодно, но реальность беспощадна.       Простыни кажутся ледяными, и он здесь один, снова абсолютно один. Как всегда было и как всегда, видимо, будет. Разумом можно попытаться себя успокоить:       «Плохой сон».       «Всё в порядке».       «Мне плевать, что было в прошлом между нами».       «Нет смысла цепляться за то, чего я даже не помню».       «И преследовать её, чтобы разбавить своё скучное существование, тоже».        Вдох, медленный выдох, да только душа всё равно знает правду — она чувствует, как порвалась нить.       Ей больно.       … И его всё ещё трясёт.       Страшно.       … И даже заплакать не получается.       Одиноко.       … И так холодно, как не было даже ночью в пустынном Дельмане.