Розы, дым и пепел

      — Я люблю тебя.       Эти слова всегда так легко срывались с её губ, мягким, приятным шелестом долетая до Иклиса.       Пенелопа обвивала его шею руками и весело, беззаботно смеялась, наблюдая как парень стремительно краснеет и бурчит себе под нос проклятья. В её глазах всегда бурлил яркий, неуёмный интерес, озорные искорки плескались в омутах этих изумрудных радужек.       Девушка с тихим смешком оставляла быстрый, по-детски милый, смазанный поцелуй на губах Иклиса, паралельно растрепав ему волосы, тут же убегая и громко хохоча.       Пенелопа Экхарт завораживала, гипнотизировала, стремительно утягивала за собой, заставляя попадаться в сотни расставленных для него ловушек.       Иклис ненавидит её всеми фибрами души, до дрожи в руках, до скрежета зубов, до жажды крови и мести, просто настолько, что об этом хочется кричать до боли в горле, да и то недостаточно. Ненависть у него сильная, яркая и пагубная, словно дикое, беспощадное пламя. Ненависть к ней поглощала, топила в собственных сожалениях, оставляя кровоточащие раны не только на теле, но и ломая что-то глубоко внутри. Ненависть вспыхивает и тут же догорает, словно тонкая, жалкая спичка, а вот неприязнь остаётся почти всегда, врастает в душу, распускаясь алыми, ядовитыми цветами.       Они превращают его в жалкое, кровавое месиво, оставляя внутри лишь нечто половинчатое и несчастное, что когда-то было полноценным.       Каждый раз, сквозь это бесконечное безумие, необузданную, всеобъемлющую ярость пробивался её тихий, насмешливый голос, с шутливым, ласковым укором. Она была для экс-принца Дельмана нестерпимо ярким светом, погибелью, самым сладким ядом и единственным противоядием от него же.       Иклис ненавидел себя за свою слабость.       /Единственной слабостью самого молодого мастера-меча была Пенелопа Экхарт./       Она нежно прикасалась ладонью к его щеке и что-то тихо, едва слышно шептала, осторожно гладила его по пыльным, пропитанным кровью волосам, положив его голову себе на колени и задумчиво прислушиваясь к прерывистому, громкому дыханию.       Девушка любила странно, неправильно, заставляя нуждаться в себе, но ничего при этом взамен не обещая.       Пенелопа никогда не принадлежала ему, являясь будто несбыточной мечтой, эфемерной сказкой, самым настоящим разрушительным проклятьем.       Его личным кошмаром, продолжительным и ярким, если хотите.       Каждый раз, просыпаясь с ней в одной постели, он перебирал её мягкие, бордовые волосы, любуясь безмятежным выражением лица девушки и ощущал яростное нежелание отпускать её, нежелание делить её с кем-либо, нежелание вновь играть театральную постановку безоговорочной собачьей преданности.       Только всё повторялось вновь, вне зависимости от его страстных, но к сожалению, не исполнимых желаний.       Сладкие поцелуи, мягкие, невесомые прикосновения заменялись десятками ударов, ран и едких, презрительных насмешек.       Пенелопа Экхарт не умела любить как все.       Самоубийцы никогда не дают на сто процентов правдивых обещаний, они уже не люди, их чувства выгорели и стали сломанными, разбитыми, абсолютно неправильными.       Разве в силах человек, обещать себя кому-то, когда его жизнь может оборваться в любую минуту?       Иклис знал это как никто другой, съедаемый диким, мерзким страхом, заполняющим все его мысли и заставляющим каждый раз вглядываться в полюбившиеся черты лица. Он никогда не хотел умирать, только жить и вытягивать предмет своей болезненной привязанности из омута неугасшего желания погрязуть в небытие.       И всё же…       Пенелопу Экхарт уже нельзя было спасти.       Её жизнь оборвалась быстро, стремительно мелькая красочными кадрами в потухающих, заплаканных глазах.       С клинком в трепещущем, истекающим кровью сердцем, с осколками из засохшей, так и не распустившейся благоухающим бутоном любви.       Закрывая от стрел ослабевшего, истерзанного битвой Иклиса, она всё так же ярко, насмешливо улыбалась, уже не слыша громкого, испуганного крика некогда своего рыцаря.       Резко развернувшись и обхватив грязными ладонями лицо юноши, Пенелопа оставила на его губах последний поцелуй с привкусом близкой, неотвратимой смерти и пряной крови.       Иклис отдал бы всё на свете, чтобы залечить ножевые раны на своей душе.       Иклис отдал бы всё на свете, чтобы никогда не знать Пенелопу.       Не помнить её тихого шёпота, бесконечно прекрасных глаз и редких мягких улыбок.       Он всего лишь жертва её безжалостной, изломанной, неправильной привязанности.       Он просто заражён вирусом, неизлечимой болезнью, которая будет терзать его изнутри, отравляя всё его существо.       Пенелопа Экхарт никогда не умела любить правильно.       /Лучше бы она не любила вообще./