Голубь Завета

«Перекошено, огненно, злобно Небо падает в тёмный наш мир. Не случалась вам видеть подобного, Ясный Пушкин, великий Шекспир». Анна Баркова.       Стремительной хищной тенью над Москвой пролетела гроза. Небо в одночасье померкло, его чернильную мглу рассекли кровавые сполохи, и мириадами осколков оно рухнуло на землю.       Привычные звуки исчезли — нетрезвая ругань извозчиков, лязганье трамваев и даже раскаты грома, — всё потерялось в неистовом шуме дождя.       Всерьёз разошлась непогода, но угомонилась почти сразу же, словно бы померещилось. Наверное, пяти минут не прошло, как на Тверскую вернулся жаркий июньский полдень, разве что посвежело слегка. О буйстве стихий напоминал лишь чей-то картуз, сорванный ветром и теперь осиротело валявшийся посреди лужи, да стайка промокших взъерошенных голубей, теснящихся у памятника Пушкину.       Сама-то Аннушка особо промокнуть не успела. Они с Макаром вовремя рванули под липы, где и стояли сейчас, ожидая, пока Макар справится с одышкой. Глядя на его грузную фигуру, слушая тяжёлое дыхание, невозможно было поверить, что всего несколько лет назад он штурмовал Перекоп. Но и орденом Красного Знамени могут похвастаться немногие, а Макар его всегда носил на гимнастёрке.       Чтобы не смущать товарища, Аннушка тактично отвернулась и молча начала наблюдать за голубями. Один из них, должно быть, вожак всей стаи, вспорхнул на голову поэта, где теперь безмятежно дремал. Его, в отличие от собратьев, не беспокоила мирская суета: люди, лужи, хлебные крошки… В своей величественной позе он сам казался частью бронзового изваяния, его венцом.       Отчего-то вспомнилось, как полгода назад пролетарская Москва здесь же прощалась с Есениным. Склонённые знамёна, венки с чёрными лентами, нескончаемые потоки людей и слёзы у всех на глазах. Светило солнце, но горе человеческое не таяло, лишь траурным маршем барабанила капель по мостовой.       Тогда, как и нынче, голубь безучастно наблюдал за происходящим, словно бы всё ему нипочём. И бронзовый Пушкин ему только постамент, и мельтешащие внизу людишки — лишь фон для его величия.       Сказать кому, подняли бы на смех, но Аннушка знала наверняка — это был тот же самый голубь.       Явятся новые пророки, смешаются языки, рассыпятся в прах империи, а царственный сизарь так и будет здесь сидеть — до скончания веков.       — Вот ты скажи, — отдышавшись продолжил Макар, — тебе-то самой твои стихи нравятся?       Аннушка смущённо пожала плечами — как ни ответь, а всё одно душою покривишь.       Они уже медленно шли по бульвару, непривычно обезлюдевшему после дождя. Скамейки, обычно переполненные, теперь пустовали, и только на одной из них, по-барски закинув ногу на ногу, сидел худощавый старичок в пенсне и нелепом старорежимном берете.       «Вот ведь контра! — мелькнуло у Аннушки. — Развалился тут! Мало нам нэпманов, ещё и эти повыползали!»       Уж почитай десять лет как господ отменили, а они всё кочевряжатся.       Заинтересовавшись было их разговором, старик как-то очень неприятно поморщился и тут же обратно уткнулся в свою газету.       — Нет, ты скажи! — напирал Макар. — Это ведь важно!       — Не знаю, — растерянно ответила Аннушка. — Мне писать нравится, но хочется, чтобы получалось лучше.       — Тогда это называется графомания, — отрезал он. — Только ты не обижайся.       — Я не обижаюсь…       — И ты совершенно напрасно пытаешься подражать Ахматовой, — Макар скривился. — Этот её буржуазный эстетизм, индивидуализм, мистицизм… Всё это совершенно не к лицу пролетарской поэтессе! Неужели примеров для подражания мало?! Лариса Рейснер, Вера Инбер…       — Буржуазный эстетизм?! — возмутилась Аннушка. — Разве красота может быть буржуазной или какой-то ещё?!       — И это говорит комсомолка?! — с тем же пылом парировал Макар. — Красота, как и всё прочее, понятие диалектическое! Неужели ты не понимаешь?! Не бывает просто красоты! Все ценности носят сугубо классовый характер!       — А по-моему, всё не так, — Аннушка задумалась, сформулировать важную мысль порою гораздо сложнее, чем выразить её в стихах. — Буржуазия, она ведь не только человека порабощала. И ценности тоже… Она присвоила себе то, что по праву принадлежит всему человечеству. Присвоила и опошлила. Но теперь, когда трудовой народ избавился от власти капитала, мы просто обязаны вернуть эти ценности себе. Красоту, любовь…       — Ты ещё с классиками марксизма поспорь! — кипятился Макар. — Любовь, Анюта, это химия пополам с биологией!       — И тайну, которую ты называешь мистицизмом. Жить без тайны человек не может. Это как вода или воздух… Я всё понимаю… Неумолимость исторических процессов, движение масс… Но даже в нашей Революции есть какая-то тайна… Наша, пролетарская тайна! И её очень хочется разгадать…       — Да ну тебя! — отмахнулся Макар. — С тобой совершенно невозможно разговаривать! Пускай тебе товарищ Андрей мозги вправляет, он у нас более подкованный!       О встрече с товарищем Андреем Аннушка попросила сама, не особо, впрочем, на неё надеясь. С трудом верилось, что ответственный и предельно занятой работник наркомпроса станет возиться с начинающей поэтессой.       Но Макару удалось-таки договориться, он в любую щель без мыла пролезет. Вот тут-то, неожиданно для себя самой, Аннушка струсила. Всю неделю она малодушно искала предлог, чтобы отменить встречу, но ничего уважительного так и не подвернулось. Последняя надежда была на дождь — промокла, дескать, выгляжу плохо… Однако до мещанской пошлости Аннушка решила не опускаться.       «Комсомолка ты или кто? — повторяла она раз за разом. — А если комсомолка, то терпи! Сама напросилась!»       Критики Аннушка не боялась, боялась она приговора. Скажут ей, что стихи безнадёжны, и как с этим жить потом? Ведь это же не Макар какой-нибудь, а видный пролетарский литератор, друг самого Есенина…       Снова вспомнились похороны поэта. Шли они сейчас тем же путём, что и процессия с гробом, — по Тверскому до Никитских и на Ваганьково.       «Тогда хоронили поэта, — с грустной иронией думала Аннушка. — Сегодня хороним поэтессу…»       И далеко идти не придётся — товарищ Андрей должен ждать их на скамейке у дома Герцена.       Макар, похоже, выговорился. Теперь он лишь гримасничал и раздражённо пыхтел. Дальше шли молча, как и подобает траурной процессии. Аннушку бросало то в жар, то в холод, краской наливалось лицо, руки предательски дрожали.       Ну вот и дом Герцена замаячил из-за деревьев. Но все скамейки, насколько хватало взгляда, по-прежнему пустовали.       «Может быть, он не смог? — робко понадеялась Аннушка. — Дела какие-нибудь важные…»       — Андрей! — невесть кого окликнул Макар и замахал рукою. — Андрей!       Аннушка остановилась и удивлённо огляделась по сторонам. Пусто вокруг, даже старорежимный дедуля куда-то сгинул…       Лишь пристально всмотревшись, Аннушка заметила человека, не сидевшего, а почти лежавшего на лавочке чуть поодаль. Могло показаться, что он спит, но только на первый взгляд, слишком уж неестественно завалена на бок его голова.       Макар ещё что-то кричал, улыбался, радостно махал рукою, ускоряя шаг. Но Аннушка уже всё понимала, и уже через мгновение тишину бульваров разорвёт её пронзительный крик.       Бурое пятно на виске, плетью свисающая рука и дымящийся пистолет на земле — товарищ Андрей застрелился.