bury me in the garden

      Поздней ночью, когда ветер треплет выцветающие деревья и поднимает в воздух пожухшие листья, Чуя зацикливается на одной мысли — она намертво зацепилась за его мозг и не хочет отпускать.       «Мне незачем жить».       Как чешутся старые белые полосы на его руках, так и чешется развороченное сердце. В этот раз оно беспокойнее, чем обычно, боязливое и разрывающееся, боль посреди грудной клетки ломает дыхание. Он слаб и устал; прокручивая в голове всю свою беспомощность, Накахара желает свернуться в сплошной клубок, как раненное животное, и заснуть навсегда. Но сон не идёт к нему.       Дазай спит рядом, его посеребрённые лунным светом ресницы подрагивают во сне, а руки раскинуты в стороны, и Чуя пытается сосредоточиться на тихом звуке его дыхания. Черепная коробка наполняется оглушительными мыслями, и боль от них сверлит виски.       «Мне незачем жить, так почему я вообще пытаюсь?».       Бегающим взглядом он рассматривает белый потолок и комкает между пальцев одеяло. Ночь дарит холодный свет луны, скрип вращающихся звёзд и потерю собственной значимости. От этих мыслей не избавиться: они уйдут только вместе с ним. Их не выкорчевать, можно лишь присыпать землёй. Ненадолго замаскировать под улыбками и цветами.       Когда Осаму с тихим мычанием ворочается во сне и придвигается ближе, чтобы уткнуться лбом Чуе в плечо и накрыть его замёрзшее тело своей рукой, тот почти плачет; зажимает рот ладонью и с силой давит на губы, чтобы удержать непонятный вой, что исступлённо скребётся об его горло. Проходит много времени и глубоких вдохов и выдохов, прежде чем Чуя немного успокаивается и, вцепившись в предплечье Дазая, изнеможённый отключается под рассвет.

***

      Утром Дазай в небольшой спешке собирается на учёбу, быстро допивает свой крепкий чай на ходу и на прощание коротко целует сонного Чую в губы. Поцелуй с привкусом горечи — заварка и немыслимая грусть. — Не скучай без меня, хорошо? — с нежностью просит Дазай и поглаживает разгорячённую щёку Чуи большим пальцем.       Чуя едва стоит на ногах из-за почти бессонной ночи, но не подаёт виду, прикрывает глаза и с полуулыбкой кивает: он знает, что сегодня Осаму загружен больше, чем обычно, поэтому может только пожелать удачи и смиренно ждать его возвращения. Сам Чуя отчислился из университета уже давно.       Он ещё некоторое время тоскливо шатается по дому из угла в угол, словно неприкаянный, а затем идёт умываться и в ванной с ненавистью смотрит на своё отражение в зеркале. Чтобы не вонзить нож в свои запястья, Чуя пропускает завтрак и занимает себя работой в саду. Он, как и дом, остался от матушки, и та всем сердцем любила его и полжизни бережно хранила, как что-то родное, и мечтала взрастить в нём самые красивые цветы. Чуя же — её любимый и дорогой сын — хочет выкопать здесь яму под своё тело. Он детально представляет, как его стылый труп накроет собой нежно-розовая астильба.       Этот небольшой сад на заднем дворе дома ограждён сухими заборами и окружен тёмно-зелёными пышными кустами, — больше похоже на заброшенную уютную оранжерею, — поэтому Чуя может прятаться здесь весь день. Земля под его пальцами рыхлая, мягкая, с остаточной влагой, Накахара заворожённо погружает в неё пальцы раз за разом и забывает про цветы, которые ему нужно пересадить. Его глаза стекленеют и тускнеют, когда он отстранённо, движение за движением выгребает небольшую ямку — отсюда всё начинается.       С землёй он чувствует особое родство, оно сильнее даже чем с цветами. Она окружает его со всех сторон — прохладная и беспросветно чёрная. Земля дарит жизнь, она же разлагает: из неё растёт всё это буйство цветов, и в ней же Чуя будет лежать, когда умрёт. «Мы все — земля, мы станем ею снова», — шепчет она и ласково задевает сквозняком его оголённые ноги. В конце концов, думает Чуя, он был куском земли когда-то, а значит, ему суждено раствориться среди неё ещё раз.       Он пересаживает лилии, высаживает новый ряд незабудок, его запястья ноют от усталости, а пальцы и ногти облеплены землёй. Чуя даёт цветам и прочим растениям, что множатся под его ногами, удобрение и влагу, а яму, которую он выкопал, оставляет там же, в укромном углу сада, рядом с обросшим плющом забором, и не засыпает её. У него остаётся не так много времени, поэтому последние минуты до возвращения Осаму он проводит лёжа на рыхлой земле и представляет, как красиво будет выглядеть ночное небо, если смотреть на него из глубокой ямы.

***

      Дазай приходит с учёбы под вечер и приносит с собой запах полевых цветов и ранней осени; в его глазах осадок усталости и лёгкой печали по нелюбимому времени года: сентябрь приносит с собой лишь тоску, ржавчину на деревьях и затяжные дожди.       Чуя успешно делает вид, что навязчивые мысли не мучали его весь сегодняшний день и встречает Дазая, как обычно: мягким поцелуем в уголок улыбающегося рта. Естественный запах Осаму, который Чуя чувствует около его шеи и который обожает до безумия, перемешивается с тонким, сладким ароматом разномастных цветов. От них двоих всегда пахнет цветами, и Чуя находит в этом свою маленькую одержимость.       Чуя прячет себя в объятиях Дазая, и тот со всей нежностью и светлой улыбкой прижимает его к себе покрепче. А затем возвращает поцелуй, и на этот раз он глубже, ярче и отчаяннее. Его поцелуи кружат голову и наполняют бабочками живот и лёгкие, и те застревают в горле, — Чуя почти готов ими отхаркиваться.       Он любит его, обожает, нестерпимо и всепоглощающе, уже долгие годы. Чуя ни в чём не уверен — ни в своей жизни, ни её ценности, но в одном он уверен точно: в любви к этому парню. Его любовь — это амарант. Они знают друг друга с подростковых лет, ближе мамы и Дазая у него никогда никого не было, и эти чувства всегда давали ему выход из собственных запутанных мыслей. Невысказанной любовью он держался за жизнь — это неправильно, но больше было нечем. В конце концов, врачи так и не смогли помочь ему.       Один взгляд на Осаму спазмом сжимал его сердце, поэтому первое, что он самостоятельно высадил в саду — лиловую сирень.       Так было всегда, и Чуя не смел мечтать о большем, до тех пор, пока он всерьёз не притронулся лезвием к своим рукам. Тогда было холодно, рубиновый закат обжигал небо, а Осаму сбивчиво целовал его израненные запястья, а потом зло кусал за губы. Первый поцелуй со вкусом боли и с запахом крови.       Чуя целиком и полностью отдал себя во власть Осаму ещё давно, подарил ему свои душу и тело, и разломанное сознание — преподнёс, как дар любимому богу.       Осаму хранит его в своих руках, как в колыбели, защищает и бережёт, и Чуя действительно не понимает, почему. Почему из всех в этом мире, любовь лучшего человека во всех вселенных досталась именно ему. Дазай как-то мягко, но настойчиво попросил его не думать об этом, и Накахара правда старается не думать. Но иногда его с крахом побеждают сомнения и разрушает тревога.       В крепких объятиях Дазая Чуя сломанный и нуждающийся. Он сгребает жилетку на его спине, царапает её отросшими ногтями сквозь ткань и беспомощно тычется лицом ему куда-то в грудь. Слёзы застревают комком в горле. — Что такое, Чуя? Ты так дрожишь, — Осаму шепчет своим глубоким голосом около самого уха, и собирает дрожь с его тела пальцами. — Ты так сильно скучал по мне?       Скучал. Занимал им все мысли, как и всегда, чтобы не отвлекаться на что-то неправильное. Копаясь в саду, любовно перебирал в руках лепестки мальвы, которые напоминали о Дазае и так идеально описывали чувства Чуи к нему. Лето закончилось, и у Дазая начался новый учебный год, и это время даётся Чуе тяжелее всего. Но он никогда не скажет об этом вслух. — Да. Очень, — шепчет он в ответ и притирается ближе к телу Осаму, не в силах открыть сейчас глаза. Он держится за него так, будто одна его нога уже висит над пропастью, и Дазай — его единственное спасение. Впрочем, возможно, так оно и есть на самом деле. — Люби меня, пожалуйста. — Конечно, я буду любить тебя, всегда, — Дазай улыбкой дышит ему в волосы и мягко обводит ладонями его напряжённую спину, хотя он и сам напряжён не меньше. — Ты чего? Всё хорошо?       Осаму невероятный: как из другого измерения, мягкий, нежный и слушающий. Жадный, дикий, с горячими губами и цепкими пальцами, с нажимом проводящие вдоль его позвоночника — любящий. Чуя держится за его плечи, гнёт спину и размыкает губы, чтобы снова почувствовать на них чужой язык. Он не даёт Дазаю беспокоиться и расспросить себя, настойчиво утягивает его за собой, молчаливо, одними прикосновениями говоря о своих желаниях и мотивах. Дазай не может ему воспротивиться — безропотно и беспрекословно делает то, что Чуя его просит.       Осаму берёт его нежно и немного резко одновременно, так и не дойдя до спальни, — Чуя, правда, нуждается в этом. Он часто и отрывисто дышит ему в искусанные губы и укладывает на пол в коридоре, на своё измятое пальто, пока Чуя одержимо вдыхает запах цветов и прохлады с его шёлковых волос и царапает его плечи. Пот течёт с висков, от него неприятно липнет одежда, но никто из них не в состоянии оторваться, чтобы её снять. И когда сильная дрожь проходит сквозь тело Чуи, он невесомо целует Осаму куда только может дотянуться.       Даже если само солнце падёт на землю, он будет рядом с ним. — Это было немного неожиданно, — уже лёжа в кровати, Дазай улыбается и перебирает кончиками пальцев острые позвонки на обнажённой спине Чуи. Он отнёс того сюда на руках, и воспоминание об этом ворошит его беспокойное сердце. — Ты же правда в порядке? — осторожно спрашивает он. — Конечно, — убеждает Чуя и подставляет припухшие губы под ещё одну сотню поцелуев.       Он почти не лжёт: пока он в его руках, усталый и с зацелованным телом, он в порядке.       Осаму крепко сжимает его пальцы в своей прохладной ладони и переплетает их, и эти ощущения помогают Чуе наконец устало уснуть. Дазай охраняет его сон и аккуратно рассматривает его белое запястье.

***

      Небо над головой Чуи неизменно голубое, с бело-розовой дымкой дырявых облаков, пропускающих сквозь себя нити солнечного света. Шелест цветов и притязательный шёпот земли ласкает его слух. Она говорит: «Мы все — земля, и ты прорастёшь в меня корнями» и ласкает его пальцы прогретой солнцем рыхлой крошкой. Она забивается под обломанные ногти и манит своей красотой. Вокруг струится зелень и надёжно обволакивает со всех сторон, укрывая от остального мира.       Вся правда в том, что пока Осаму на учёбе, Чуя мечтает об упокоении и разгребает крошащуюся землю руками, словно прикидывает, как будет смотреться могильная яма посреди его обожаемого сада.       Чуя поливает цветы, а на их лепестках сидят пёстрые бабочки с маленьким телом и хрупкими крыльями — так похожие на него самого. Осаму сейчас в городе, и всё, что может Чуя — дышать ожиданием встречи и гребсти землю с отчаянным, ликующим скулежом. Сегодня яма становится больше и длиннее, Чуя помогает себе совком и не знает, зачем всё это делает. В любом случае, эти монотонные действия помогают ему отвлечься от того, чтобы не сорваться снова и не разрезать тонкую белую кожу под ладонями, и не обнажить хрупкие сухожилия.       «Я вовсе не буду прятать от тебя острые предметы — это глупо, а я доверяю тебе», — однажды сказал ему Дазай, и эти слова с болью бьются изнутри об его воспалённую голову, как запертый в банке светлячок.       На самом деле Чуя держится уже больше года — он пообещал.       (Чувство вины разрастается до размеров Солнечной системы из-за того, что всё это время и сдержанность вскоре пойдут прахом и могильной землёй).       Под его подрагивающими от боли и усталости пальцами яма становится размером с половину его тела и глубиной в две ладони. Чуя укладывается в неё, сворачиваясь в позу эмбриона, и дышит землёй — она впитывается в его кости, даря спокойствие и лёгкость. Бабочки кружат вокруг его тела, и их крылья хрустят под пальцами — так выглядит смерть.       Позже Чуя сорвёт роскошные пионы для того, чтобы продать их местному флористу и принести в дом хоть какую-то копейку, и не чувствовать себя совершенно бесполезным. Но пока он будет лежать в своей рукотворной могиле, смотря на розовый океан облаков над своей головой, и мечтать слиться воедино с сырой землёй.

***

      Чуя лежит в ванной, наполненной горячей водой, и заходится беззвучными рыданиями — он мучает себя настолько тихо, насколько это возможно, чтобы ни в коем случае не потревожить Дазая. Он не хочет ему врать и не хочет говорить правду. Он впивается ногтями в свои бёдра, но тут же быстро одёргивает их от себя, потому что если Осаму проведёт ладонями вдоль его ног, задирая рубашку, он непременно почувствует взбухшие полосы и всё поймёт.       Зло кусая себя за губы, Накахара мечтает лечь в землю. Смывая слёзы вместе с водой и остатками земли, он успокаивает своё отчаяние и, измученным выходя из ванны, получает настороженный взгляд. Чуя улыбается и тянется за поцелуем, чтобы сказать «всё хорошо» и, конечно же, солгать. Всевидящие звёзды угадывают его тоскливый силуэт сквозь окно и смотрят на него с укором.       Когда они лежат в постели, Чуя почти засыпает на груди у Дазая под ровное и нудное бормотание телевизора, но тот внезапно хватает его за ладонь и аккуратно выпрямляет пальцы, и это выбивает из юноши весь сон. Испуганная дрожь сотрясает его тело. — Что с твоими ногтями? — спрашивает Дазай, и его голос твёрже, чем перемёрзший грунт. — Эм, ну, я, наверное, перетрудился в саду. — Перетрудился? — Я немного скучаю без тебя, — лжёт Чуя, потому что в действительности скучает так сильно, что хочется лежать около двери, подобно дворовому псу и ждать приближающихся к дому шагов. — Поэтому почти целый день там. Наши цветы красивые. — Ты красивее, — хмыкает Осаму, и его голос становится мягче, а Чуя ошеломлённо прячет взволнованное красное лицо у него в изгибе шеи. — Прекрати, это не так. — Не так? — Дазай приподнимает голову и с прищуром улыбается. — Да никакие цветы не сравнятся с тобой.       Чуя молчит какое-то время, перебирает между пальцами футболку Осаму, и его сердце плачет, а затем тихо, неуверенно спрашивает: — Ты правда так считаешь? — Конечно, что за вопрос, — слова Дазая искренние, как шёпот листьев за окном, а его губы невесомо прикасаются к виску. — В мире нет таких цветов, которые бы даже просто сравнились с твоей красотой. — А как же гортензии? Или сакура? — боромочет приглушённо Чуя, так и не поднимая головы, и Осаму прижимает его к себе ещё крепче, незаметно вдыхая цветочный запах с огненных волос, и светло смеётся. — Я бы сказал, что по сравнению с тобой, они все — просто уродство, но я знаю, что ты слишком любишь цветы, — он фыркает. — Ты любишь цветы больше всего на свете.       Чуя приподнимает голову, румянец всё ещё окрашивает его щёки нежным цветом канны, а дрожь сокрушает обессиленное тело, и он трогательно прижимается губами к скуле Дазая. Для него этого вполне достаточно для ответа, но самому Чуе хочется захлебнуться в эмоциях и оглушительно раскричаться своими чувствами. Но вместо этого он, выдержав паузу, едва слышно, но уверенно шепчет: — Больше всего на свете я люблю тебя, — и в этот раз ни разу не лжёт. Это самая чистая правда, на которую Накахара способен.       Нежные руки Осаму сталью сжимают его талию, а губы горячо, но бесконечно бережно очерчивают линии по острому подбородку. — Когда-нибудь ты сведёшь меня с ума, — говорит он шёпотом, и Чуя тлеет.       Если так тому и быть, то они разделят это сумасшествие на двоих, и их фамилии будут стоять в психиатрическом справочнике под французским термином.

***

      Солнце тонет в дыму пасмурных облаков, а птицы рвут своими крыльями небо. По земле веет сырой прохладой, с бутонов цветов мелко капает роса. Чуя глубоко, полной грудью вдыхает запах недавнего дождя и слышит шёпот влаги, что пропитывает землю: «Мы все — земля, и я твой бог».       Земля — творец.       Маки прорастают через неё кровавым шествием, трава нежно вплетает в неё бронхи своих корней, и Чуя всеми клетками своего тела готов стать частью этого мироздания. «В конце концов, всех нас однажды земля обратит в чернозём», — думает он. Черви съедят его тело, а остатки отдадут плодотворной земле, и та переработает их в свои очередные творения. Он долго размышляет о том, сколько же деревьев и цветов выросло на трупных соках.       Сентябрь идёт медленно и нехотя, тянется унылым сезоном дождей и скорбью неделя за неделей. Листва желтеет, лужи за ночь покрываются хрустящей коркой льда; Осаму ходит на учёбу, а Чуя привычно следит за домом и садом и сдаёт цветы, — в этом году у него хороший урожай георгин и хризантем, и он продаёт последнюю партию за максимальную сумму.       «Если я оставлю его, я хотел бы дать ему всё, что могу».       У него нет планов и отмеченного дня в календаре, он просто знает, что почувствует, когда время подойдёт к краю, и земля позовёт его. Он только возится в саду с утра до вечера, до тех пор, пока не вернётся Осаму, и изводит себя. Его пальцы постепенно обрастают новыми царапинами, ранками и мозолями, а из-под сломанных и искусанных ногтей сочится кровь — Чуя частично обрабатывает их, чтобы они выглядели не так ужасно, и чтобы Осаму лишний раз не волновался. Он исходится рыданиями сразу после того, как утром за Дазаем захлопывается входная дверь, и они пропитаны горечью, едкой жалостью к самому себе и удушающей виной.       «Прости меня, прости меня, умоляю, прости меня».       Хотя он искренне верит, что не заслуживает прощения.       Ангелы повсюду — рассекают прохладный воздух, паря на своих лёгких крыльях и звонко поют, провожая лето. Их белые перья опадают вместе с сухими листьями и устилают землю.       Птицы — это небесные посланники.       Чуя, сидя посреди вереницы цветов, запрокидывает голову вверх, чтобы утонуть взглядом в глубоком сером небе и засмотреться. В такие моменты его разум становится неокрепшим и подвластным всем страхам и сомнениям. Когда под руками хрустят наполовину омертвевшие цветы, Чуя сдаётся.       У Осаму практика, он придёт поздно, а Чуя увянет здесь, вместе с цветами. Он разложит себя на химические составляющие. Видоизменит под аккомпанементы земли.       Он станет одиноким покойником на подтопленном грунтовыми водами кладбище. Через его тело прорастёт мицелий, и он станет частью единого великого организма.       В конце концов, после его смерти из него прорастёт нечто прекрасное: нечто такое, что он не смог взрастить в себе при жизни.       Яма на заднем дворе сада глубокая, но не настолько, как чёрные дыры на его сердце — оно обмякшее и червивое, как осеннее яблоко. А лезвия острые и дикие, хотят вырезать гнилые вены. Белоснежные ангелы, летающие над садом с криками, будут наблюдать за его медленным гниением. Земля будет пропитываться кровью и вздыхать.       Мама говорила: «ангелам — небо, земле — цветы, человек — земле». Праведная истина.       Но всё равно что-то идёт не так. Чуя поднимает тяжёлые веки, едва ли чувствует онемевшие конечности, но всё ещё не угасает. Сила, с которой он вдавливал зубастое лезвие недостаточная, потому что она непривычно робкая, словно его руку, что-то постоянно цепляло и отводило назад.       Дазай — гравитационная сила, что крепко удерживает его, — вот, что в итоге понимает Чуя. И этот факт обрекает его на горькую, усталую улыбку и истерично-влюблённое отчаяние.       Этот сад — маленький цветущий рай, с ангелами и остаточной любовью: от мамы, от Дазая, от растений. Здесь нет боли, нет даже фиалок. Здесь всё живое. Даже слишком. А Чуя чувствует себя здесь сорняком.       Цветы хрупкие, они не заслужили видеть смерть.       Дома будет проще, — решает Накахара, с тяжестью и дрожью поднимаясь на ноги. В просыревшей ванной, на жгучем кафеле, где-нибудь в самом дальнем и укромном углу дома — тёмным настолько, чтобы ни одна частица света не увидела его опущенные, кровавые руки.       В конце концов, у него ещё есть достаточно времени, — знает он.       И не знает, что Дазай возвращается с учёбы раньше обычного из-за отмены практики.

***

      Чуя с усталостью тянет себя сквозь цветы и сочную траву к заднему порогу дома, с испачканными в земле ладонями и предплечьями, с окровавленными запястьями и синими пальцами, как вдруг перехватывает тяжёлый, напряжённый взгляд. Он замирает, медленно поднимает голову и встречается лицом к лицу со своей любовью и страхом всей жизни, — Дазай стоит на крыльце, сложив руки на груди. Его глаза — тёмные, яростные и печальные одновременно — медленно обводят юношу сверху-вниз, хранят в себе невыплаканные слёзы, и тело Чуи прошивает дрожью. Он стыдливо прячет свои больные руки за спиной. Ему нечего сказать: слова забились гвоздями в глотку и царапают до кровавых корочек при каждой попытке выпустить их на язык. Прибитая дождём, измазанная в грязи собака — таким чувствует себя Накахара, когда задыхается в немых попытках что-либо объяснить. Мозг едва ли соображает, глаза накрывает плёнка из мутного целлофана, и в конце концов он спотыкается об свою же ногу и неловко и грузно падает на землю, когда перед глазами темнеет. Осаму вздрагивает, но не успевает его подхватить, а разодранные коленки наверняка должны болеть, но этой боли Чуя даже не чувствует.       Он прижимается объятиями к подбежавшему Дазаю, и от него пахнет раскаянием. Бордовая кровь забивается под ногти, он просит: — Опусти меня в землю, похорони, — и молит, выпуская грунтовую влагу из глаз.       Никогда ещё он не хотел так сильно, чтобы эти руки — обжигающе холодные, как огонь в аду и ласковые, как ножи — опустили его нежно в сырую землю, на дно могилы, похоронили в саду и взрастили из его плоти и костей цветы. Потому что стыд съедает его сердце и лёгкие изнутри, словно дождевые черви.       Дазай тяжело дышит и пытается удержать истерику парня у себя в руках, но между пальцев лишь сыпется кровавая земля. Злость мгновенно перегорела ещё в тот момент, когда Чуя со слезами падал на землю, теперь в нём лишь звенящий страх. Светлое пальто медленно пропитывается кровью.       Сентябрь умирает.

***

      Земля вместе с растворившейся кровью смывается с рук чёрной водой в слив ванны. «Мы все — земля, и я укрою тебя нежно», — плачет она вместе с грозовым дождём где-то в сточных трубах. Дазай аккуратно, едва нажимая, промакивает руки Чуи мягким влажным полотенцем, пачкая его в выступающих круглых каплях крови, и за плечи медленно выводит его из ванной. Молнии оставляют отпечатки на стенах, а окна заливает ливнем. Скорая уже едет, изо всех сил пробираясь через грязь.       «Мы все — земля, я впитаю твою кровь и выращу из неё цветы».       Несколько швов, много бинтов, успокоительные, и в конце затихает даже самое сильное отчаяние — оно уходит за горизонт вместе с тучами. Остаточная вода размеренно постукивает по крыльцу и подоконникам, а слёзы капают беззвучно.       Ценна ли жизнь? Плодотворна ли она так же, как земля? Стоит ли тратить все силы на то, чтобы что-то в ней вырастить, если в итоге всё завянет и высохнет, сломается и рассыпется, как гербарий в пальцах?       Чуя ищет ответ на этот вопрос как минимум семь лет — по ощущениям, немного меньше, чем саму вечность.       Дазай сидит на полу, прислонившись продрогшей спиной к дивану, среди осыпавшегося пепла, подсвеченный светом фонаря, стекающим с улицы через окно, и дрожащими пальцами вынимает очередную сигарету из смятой пачки. Вместо того чтобы снова закурить, он переламывает сигарету напополам и впивается пальцами в свои волосы, тянет их в сторону с болью. Голову надвое раскалывает мигрень, а во рту чувствуется вкус горечи, — он, пропитанный дымом до основания, отчаявшийся и до чёртиков испуганный, не знает, что ему теперь делать.       Скорая уехала двадцать минут назад. Чуя лежит позади Дазая на диване, укутанный в два тёплых одеяла, дрожащий, с невысохшими слезами на щеках, которые безуспешно пытается стереть — они быстро текут из глаз горячей волной прошедшей истерики и никак не останавливаются. Его пальцы и запястья оплетают пластыри и тугой слой белоснежных бинтов. Чистая кожа, вымытая и обработанная, но будто бы до сих пор хранящая на себе запах крови. Что-то подобное уже было: кровавая вода в сливе, поцелуи, много-много звёздных слёз. Но они оба понимают, что сейчас всё сложнее. — Прости, — выдавливает из себя Чуя, проглатывая всхлипы.       Дазай качает головой. — Ты не должен ни за что извиняться.       Эти слова всё равно что ржавый гвоздь в порезы на предплечьях.       Дазай самый искренний, он символ надежды, словно анемон. А Чуя не знает, кто он: кипарис или хризантема, астра или вовсе мёртвое яблоко. Высохший кустарник без шанса на реанимирование. Обезвоженный и обезличенный. Так он думает. В это он верит. Больной, измученный мозг заставляет его верить в это и шепчет голосом земли: «Мы все — земля, умри, и всем будет легче, тебе будет легче, в конце концов».       Осаму вытирает скулу плечом, всё же подкуривает сломанную сигарету и делает длинную затяжку. — Здесь тебе совсем не нравится? — Облака мягче, — шепчет и плачет в одеяло Чуя. Дазай кивает, выдыхает дым через нос и тушит бычок прямо о деревянный исцарапанный пол, — даже эти царапины здесь не просто так: они от старинных роликов, которые они с Чуей опробовали ещё в детстве, прямо в доме. А потом пытались спрятать следы под ковром — совсем не успешно, тотальный провал и строгие выговоры от мамы Чуи. Дазай пропускает жёсткую чёлку сквозь пальцы и поворачивает голову к окну: там, за батареей всё ещё остался крошечный, бледный след от пластилина. Тоже маленькое, невинное преступление, которое они совершили вдвоём и на тот раз все улики скрыли успешно.       Дазай слабо улыбается. Крутит и мнёт в руках остывший бычок от сигареты, растаскивая пепел по кончикам пальцев.       Этот дом — хранилище их общих воспоминаний, счастливых и безрадостных, цветочных и солнечных, кровавых и пепельных. Разношёрстных, как хлам в кладовке. Без всяких сомнений, драгоценных. Но и их тоже нужно отпускать, оставлять навечно в памяти и прошлом, как все эти царапины на половицах и пластилиновые пятна. Хранить их с бесконечным теплом в сердце, но не позволять им оплетать себя корнями намертво.       В этом доме с чудесным садом Чуя вырос. Он цепляется за него, потому что верит, что нигде больше у него не будет своего места. Поэтому он оставил попытки выучиться в университете и переехать в город.       У Дазая выламывает сердце с жестокостью от осознания и понимания этих фактов. — Ты чувствуешь что-нибудь?       Чуя медленно моргает, прислушиваясь к своей перебитой душе, и говорит тихо: — Наверное, уже ничего. Я не знаю. — А ко мне? — Дазай дрожит голосом и сердцем, словно боится это спрашивать, но собирается с духом, делает маленький вдох и заканчивает: — А ко мне ты всё ещё чувствуешь?       Чуя внезапно подскакивает, его тело слабое и расшатанное после щедрой дозы успокоительного, но он упрямо удерживает себя в вертикальном положении, упираясь на дрожащую руку. И смотрит на затылок Дазая почти неверяще. — Конечно. Конечно, я чувствую. Ты сомневаешься? — Нет, нет, — быстро отвечает Дазай, качая головой. — Просто я бы умер, если бы не спросил.       Не вставая с колен, он поворачивается к Чуе и ловит его взгляд, берёт его ладони в свои и со всей осторожностью и больной нежностью расцеловывает забинтованные запястья, а затем беспомощно утыкается в них лбом. Кожей Чуя чувствует его слёзы и плачет сам.       Осаму прижимает его к себе бережно, гладит волосы и целует за ухом. Всё будет хорошо — не просто заученные слова поддержки, а обещание: настоящее, крепкое, надёжное. Да, он не может точно знать, станет ли всё лучше, придёт ли Чуя когда-нибудь в норму, но он будет держать его пальцы в своих. Будет поддерживать, верить в него, выращивать вместе с ним самые прекрасные цветы. Они попробуют терапию ещё раз, вместе; съедут, если Чуя захочет.       А когда придёт время, Дазай опустит его в землю. Нежно. Но не сейчас, не здесь, никогда. Пока что он будет целовать его перебинтованные запястья. Снова и снова.       А завтра обязательно подарит букет кореопсисов.       Мы все — земля. Чернозём, рассада цветов и горсть ядовитых ягод. Влажный мох, вьющийся плющ и артерии роз. Аранжировка углевода. Старинные деревья и колючие кустарники, что вдыхают запах и вкус земли, и таким образом жизнь продолжается. Земля голодна.       Она сохранит каждое опущенное в неё тело. Переработает. Реинкарнирует. Сделает из нас нечто прекрасное: настоящее произведение искусства из переваренных костей.       Человек — земле.       Мы все — земля, и однажды мы станем ею снова.