Это не то, чем кажется

Наушник выскальзывает из правого уха и болтается, чудом удержавшись на проводе, когда Шастуна толкают под локоть. Какой-то парень наглейшим образом проталкивается сбоку к прилавку и спешно протягивает купюры продавщице, опираясь ладонью на прозрачную витрину. Антон голосом стоящий по ту сторону прилавка тёти Зои в голове причитает «опять всё стекло позаляпали, ироды» и морщится от количества звуков, разом свалившихся на его бедную сонную голову, как только музыка перестаёт оберегать его от внешнего мира: кофемашина раздражающе шумит, мотоцикл с рёвом проносится рядом по дороге, какая-то истеричная мамаша отчитывает плачущего ребёнка. Но ещё более выводящим из себя становится голос, который как ни в чём не бывало обращён к продавщице, а не к нему с извинениями: — Два круассана с шоколадом, пожалуйста. — Слышь, ты не ахуел? — всё-таки находит в себе силы вслух возмутиться Шаст — на простую, необременённую аргументами фразу вполне хватает. — Резонно. Извини, уже ухожу, — забирает сдачу и бумажный пакет с выпечкой лучшего заведения в этом районе и коротко улыбается тот самый парень, всем своим видом демонстрируя идеальную копию мема «да поебать мне». Чё? Резонно? Опять умник, который книжек перечитал? Не местный что-ли, такими фразочками разбрасываться? — Антоша, ну что за слова? — разочарованно качает головой тётя Зоя, и её жёлто-блондинистая чёлка с объёмным начёсом смешно качается из стороны в сторону. И это его то речь её смущает? Шаст вскидывает подбородок, показательно впихивает наушник обратно в ухо и ничего не отвечает ни на извинения, ни на претензию своему словарному запасу: этим утром он не в духе — как впрочем и любым другим, когда приходится отдавать предпочтение образованию, а не кровати с любимой пуховой подушкой в семь грёбаных утра. Забирает свой заказ: кофе, — который с первой пробы здесь он зовёт не капучино, а «какобычно», не перегружая свой мозг по утрам ненужной информацией, — с тремя пакетиками сахара. И уже тут можно подметить вполне очевидный факт: Антон сладкоежка. От ушей до пят — весь он, сколько он себя помнит, был зависим от таких приторных перекусов в начале дня, иначе мозг отказывался соображать в школе и варился и закипал до самого обеда. И даже на свиданиях с девушками он не пытался выделываться в поддержку своего образа чёткого воронежского пацана, грозы района, заказывая чёрный нерастворимый кофе без сахара, молока и воды в придачу. Вернее, как-то раз пытался, но понимающая, хорошо его знающая и очень уж проницательная тётя Зоя всё равно наливала ему его божественный «какобычно», пряча за непрозрачной крышкой три дюйма молочной пены и незаметно подмигивая. Антон, даже не взглянув, суёт сдачу в карман, благодарно кивая, и отходит от прилавка, больше не задерживая собравшуюся очередь. И куда им всем в такую рань? Но город уже начинает оживать. Шаст совсем не хочет признавать, что добровольно. Он то понятное дело — в школу. Последний год, не поспать особо, к каждому прогулу и опозданию серьёзно относятся, в частности их мерзкая староста. А людей, что тащатся куда-то кроме работы, гоняют на тех же мотоциклах, детей гулять ведут и в целом самостоятельно просыпаются раньше трёх дня, ему, увы, не понять. Дорога к школе в их районе выглядит устрашающе: тёмные подворотни, мерцание жёлтых фонарей со звуком перегарающей проводки, ям на асфальте больше чем асфальта… Но этот антураж из года в год так приелся, что не вызывает никаких эмоций: ни страха, ни чувства особой атмосферы осени, что с пасмурными тучами как-то слишком стремительно захватывала город. Сентябрь только начался, но уже сидел костью в горле. Причём мерзкой такой, острой рыбной костью поперёк глотки — ни вдохнуть ни выдохнуть. И колет вдобавок — мурашками от прохладных порывов ветра, влетающих под ветровку ранним утром. В двух домах от школы Шаст снова замечает того парня, что толкнул его под руку у кассы любимого уличного магазинчика. Тот стоит, облокотившись спиной на стену здания, копается в телефоне со сложным лицом и доедает круассан, облизывая губы от крошек и шоколада. Согнутой ногой тот упирается в стену позади, и Антон зачем-то отмечает неестественную белизну его найковскийх кроссовок. Неестественную для их дорог как минимум, для их магазинов — как максимум. «Манерный…» — возмущённо пыхтит про себя Шаст, но закончить мысль не успевает — как в наитупейших немых комедиях, смотря не в ту сторону, с уверенностью, что дворы, в которых он существует семнадцатый год от роду не способны его впечатлить, не замечает криво выступающую плитку тротуара и спотыкается, чуть не завалившись на землю. Хватается за фонарный столб — хоть где-то знания окрестности не подводят. — …кретин, — договаривает Антон уже вслух. Наушник, вновь выпавший из правого уха болтается на проводе, пока Шаст выпрямляется и останавливается, чтоб отдышаться. Ещё немного — и прям бы в сточную канаву относительно недавно купленной обувью. День и так не задался с утра, но нет, судьбе видимо мало его потраченых нервов. — Ты в порядке? — слышит он шаги всё ближе в свою сторону и резко подбирается, принимая равнодушный вид. Поправляет лямку рюкзака, возвращая на плечо, ладонями ведёт по животу, разглаживая рубашку, и вновь показательно игнорирует чужую реплику — впихивает в ухо наушник и с приподнятым подбородком отступает в сторону, проверяя и удостоверяясь, что нога ещё ощущается на положеном месте и вроде как слушается. — В полном. Не стоило ради меня прерываться, — с сарказмом плюёт Шаст, кажется громче обычного: музыка в наушниках сразу блаженно затмевает всё, включая собственный голос. Парень напротив лишь дёргает уголком губ и, сгибая бумажный пакет от круассанов пополам, а после ещё раз и ещё, выбрасывает в мусорный бак. — Я и не к тебе шёл, — читает по губам и понимает по его действиям одновременно Антон. Неловкость перебивает непонятное возмущение: и даже не столько равнодушием к его ужаснейшему едва-не-падению, сколько тем, как он выбросил бумажку. Серьёзно? Ему нужно было не просто скомкать и кинуть, а прям сложить? Что за выделывания нахуй? Думается, спрашивать его об этом не стоило — Антон не сильно горел желанием нарваться на пополнение словарного запаса каким-нибудь «это было целесообразно, сударь». Либо этот петух помешан на перфекционизме, либо намеренно действует на нервы. Хотя не будь сейчас раннее утро, не захвати Шастуна ублюдская осенняя хандра, с которой вкупе приходит и раздражение на всё и вся, — он готов поклясться, даже бы не заметил подобного. Но сейчас бесится и зависает за размышлениями о подобной ерунде. И пока этот недо-джентельмен стоит так близко, убирает в задний карман телефон и достаёт салфетки, чтобы, видимо, так же элегантно убрать сахарную пудру с рук, — а об штаны вытереть никак? — он между делом может лучше рассмотреть его. И белоснежные кроссовки, и простой чёрный рюкзак без рисунка, надписи и даже брелока, и рубашку с брюками — выглаженные до стрелок. Когда Антон в последний раз гладил одежду, дайте вспомнить? Ах да, на линейку в пятом классе. А что? Ей и после стирки на вешелке повисеть достаточно, к чёрту эти загоны. Прерывает размышления резко затихший трек, который не сменяется следующим. Шаст переминается с ноги на ногу ещё пару секунд и решает убрать наушники: и так идти всего ничего остаётся, а последний трек в небогатом разнообразием плейлисте оказывается прослушан. Их там всегда хватало ровно от дома до школы, без непредвиденных остановок и проблем в виде толкающихся на кассе бакланов. — Ты новенький что-ль? В эту школу путь держишь? — кивает на их пошарпаную годами трёхэтажку, делая вполне логичный вывод. И чтобы не докучать вопросами с утра пораньше, так в наглую пялясь, ставит ногу на стоящую рядом лавочку, что вписывалась в классическое трио всех улиц и дворов «фонарь-скамейка-мусорка» и между делом снимает рюкзак, убирая туда наушники. Собеседник, оценивающе-брезгливым взглядом изучив его позу и грязную обувь, похоже делает в голове пометку больше никогда никуда не садиться в общественных местах этого города. Антон же считает, что если не мокро — значит не грязно, поэтому даже не париться по поводу своих слегка пыльных ботинок. Его бы и после изучения глубин местной канавы не сильно смутило сделать также. Всё равно высохнет, да и судя по тучам, расстелившимся по небу с ночи, дождь всё смоет быстрее, чем он добежит до школьного двора. Но убирая с лавки ногу и натыкаясь на этот приставучий осуждающий взгляд, Шаст почему-то со вздохом отряхивает ладонью место, где приземлялись его многострадательные конверсы из секонда, мстительно мечтая, чтобы парня напротив от этой картины вывернуло. Но тот только морщит свой странный, приплюснутый на конце нос и протягивает ему влажную салфетку из пачки. — В эту, в эту, — вздыхает. — И да, переехали с семьёй не так давно, придётся тут заканчивать учёбу. Новенький. — Тоже в одиннадцатом, значит. Из параллели. Шаст всё-таки принимает салфетку с каким-то едким цветочным ароматом и быстро вытерев руку, выбрасывает. Подцепляет рюкзак и закидывает лениво на плечо. Они неспешно направляются в сторону школы. И с каждым шагом, при котором Антон привычно для себя шаркает подошвой по асфальту, парень рядом хмурится. Шастун знаком с ним пару минут от силы, но его уже крайне подбешивает то, какой этот тип чересчур правильный, ну или просто сумасшедший, ибо какой нормальный человек будет настолько париться по мелочам, и он назло шаркает только активнее. Даже его внешность Антона раздражала, правда и завораживала в равной степени. Где ещё таких высоких, под стать ему, повидаешь? К тому же: прямая осанка, причудливый нос, ресницы длинные и темные, щёки и шея в родинках или веснушках, — Шаст в душе не просвещён как их отличать, — крепкие на вид плечи под рубашкой, кисти рук. Это всё, что Антон успевает украдкой разглядеть, прежде чем они доходят до школьных ворот. А на что ещё смотреть? — в душе оправдывается перед собой он. Из непостоянного в этом районе только стрижи, что летают сегодня ниже обычного: и, подмечая это, Шастун в очередной раз удостоверяется, что интуиция не врёт, и он не зря потащил с собой в рюкзаке складной зонт. — Я Антон, — зачем-то представляется, перед тем как им приходится разойтись по разным коридорам и кабинетам. — А я опаздываю, — увиливает его чудаковатый собеседник, чем ещё больше формирует вокруг воспоминаний о себе раздражающую ауру. Куда он опаздывает, если звонок для всех один — и тот через десять с лишним минут? И теперь, уже вслух фыркнув, Антон разворачивается и удаляется с поднятым подбородком и крайне оскорблёнными чувствами. Это с ним то знакомиться не захотели? Да этот павлин должен судьбе сказать спасибо и на шее его повиснуть только за то, что он с ним заговорил! Мысленно и неискренне пожелав ему удачи в поиске друзей на новом месте с таким характером, Шастун закинул вторую лямку рюкзака на плечо и отправился в класс.

***

Сидя на последнем уроке, под размеренный голос физички и сопение соседа по парте, Димки, Шаст с драматичным выражением лица пялился за мутное стекло окна, прямиком на улицу, где разыгрался по меньшей мере ураган. И вот не мог ещё часик подождать? Всю ночь и утро прождал, только моросил слегка, чтоб хлынуть конкретно только за пару минут до его, Антонового, выхода на улицу? Утешает лишь одна мысль: зонт всё ещё покоится где-то на дне рюкзака. Но отсутствие денег на проезд всё же толкало ближе и ближе к краю пропасти с огромной такой, бескрайней апатией. Далеко он с таким ливнем в своих тряпочных конверсах сухим дойдёт? А те же, зная его везение, окажутся склеенными простым ПВА и подошву оставят в очередной луже. Звонок не становится спасением. Напротив, единственная надежда, что дождь хоть немного поутихнет к концу урока, — и та пропадает. Попрощавшись с только что с трудом разлепившим веки Димой, — в кабинете физики и так всегда клонило в сон, а уж под звуки из приоткрытой форточки полкласса на ходу вырубались, включая девушку у доски, — Антон вываливается из кабинета с остальной толпой. И уже стоя на крыльце, начинает мучить зонт. Тот упрямо отказывался поддаваться и спокойно раскрыться, потому что то-ли заржавевшие железные спицы отказывались разгибаться, то-ли бегунок заело, и он не хотел скользить вверх, хоть на пару сантиметров от ручки зонта, одним словом — пиздец. Ну и переоценил же он своё везение. Антон нервно смотрит то на бесполезную теперь хреновину в своих руках, именуемую зонтом, то на хлынувший ещё сильнее, как назло, дождь за пределами крыльца и на лужи, быстро заполнившие все дыры в дороге, по которой Шастуну ещё добрых минут двадцать плыть домой. И внутренне взвывает побитой псиной. Да чем, чёрт возьми, он это заслужил? Бьёт пару раз зонтом по железным перилам, отойдя в сторону к краю лестницы и не задерживая счастливую толпу одноклассников. Снова дёргает за ручку и бегунок, пытается вручную потянуть и раскрыть спицы, но только до первого тихого треска — дальше страх получить от матери за окончательно испорченую собственноручно вещь пересиливает нежелание промокнуть на каких-то полчаса. Большинство уже расходятся, окинув его сочувствующим взглядом, и когда он остаётся один, всё же перестаёт бороться с чёрной полосой в своей жизни и решает дождаться небольшого просвета. В жизни или на небе — не ясно. Пасмурно. И ведь только вчера на телефоне закончился мобильный интернет, даже не глянуть до скольки прогнозируют это погодное безумие! Антон, боком облокотившись о перила, изучает неровности на бетоне под ногами, отвратительно шаркая по нему подошвой. Хочется спать. Живот урчит от голода, а количество домашнего задания на завтра и вовсе прогнозирует оставшемуся вечеру быть забитым зубрёжкой, писаниной и уймой чтения, которое он терпеть не может. За великим состраданием самому себе, Шаст пропускает мимо ушей как за спиной снова открывается дверь, противно скрипнув и выпустив кого-то в непроглядный, из-за плотной стены ливня, полумрак улиц. Вздох за спиной и тихие шаги Антон тоже не улавливает, потому испуганно дёргается, когда на его плечо опускается ладонь. Резко развернувшись, чуть не сталкивается носом с парнем, никак не привыкнув, что теперь в этой школе ни одному ему низкие потолки и дверные проёмы жить мешают и отступает назад. — Кого ждёшь? — Явно не тебя, кретин, — дёргает плечом Шаст, сбрасывая чужую руку, и демонстрирует всем своим видом, что не в настроении вести светские беседы. Особенно о погоде. Особенно с ним. — Обидно, — ничуть не оскорблённо усмехается и зачем-то приваливается к перилам плечом к плечу рядом с Шастом. — Помочь с зонтом? — Ты доброго самаритянина из себя не строй. И вообще, ты с чего решил, что у меня что-то с зонтом не так? Поймав скептический взгляд, Шаст цыкает, вздыхает, закатывает глаза — короче говоря, очень нехотя признаёт чужую правоту. И протягивает зонт. Только ради того, чтобы поржать, конечно, явно же шансов открыть его уже никаких. Но какая разница, всё равно Антону тут стоять незнамо сколько, хоть посмеёмся с нелепых попыток этого выскочки. Парень с преспокойным видом вертит зонт в руках, ощупывает бегунок, пытаясь немного его расшатать, поворачивая в стороны и без дёрганий плавно двигая туда-сюда, вперёд-назад. — Заело немного, — выносит вердикт, не прекращая попыток, и Шаст, еле сдерживая смех, кивает: — Удивительно, сам бы я до этого в жизни не дошёл. Отдавай. — Стой, стой, стой, кажется получается, — заранее довольным тоном выпаливает он. И только-только Антон склоняется ближе, чтоб посмотреть, что такое делают с его бедным зонтом, тот с резким скрипом раскрывается. Ошарашенно, и не успев сообразить, что стоит на самом краю лестницы, Шастун чуть ли не отпрыгивает назад. — Твою ж мать, Антон! Надо же, он всё-таки умеет ругаться! Полететь вниз Шаст так и не успевает, а когда понимает, что сзади за куртку его резко ухватили рукой и дёрнули обратно, неосознанно впечатывая в себя, не понимает хорошо это или полежать в луже возле крыльца менее позорно, чем напуганно вжиматься в грудь ловкого, везучего, но всё ещё кретина. — Я Арсений, — находит невероятно подходящим именно в этот момент представится парень. Удобно ему, сука, вот так стоять, держать поперёк спины и лыбиться издевательски, да? Не он же как лох, чуть с лестницы не пизданулся в грязь. — Кхм, Шаст? — так не вовремя доносится откуда-то Димкин смущённо-удивлённый голос, и Шаст, отпрянув, вновь резко отступает назад, вырываясь из чужой хватки, но на этот раз хоть не падает: самостоятельно удерживает на краю равновесие, сжав перила. Только смотрит растерянно то в ухмыляющиеся синие глаза, то на стоявшего в дверном проёме главного входа и придерживаюшего саму дверь Поза. — Да, я э-э-это самое… пока короче, — резковато вырывает раскрытый зонт из руки нового знакомого, не понимая, что в такой ситуации надо говорить и что вообще произошло за последние пару секунд. И убегает, заходя обратно в здание, следом за другом. Пока Дима болтает о том, что задержался в кабинете физики, помогая стоявшей у доски Кате, которую не отпускали, пока та всё не решит, и что за ним приедут родители, которые сами и предложили подкинуть и Шастуна заодно, Антон невпопад кивает и раздражённо думает, что только у этого манерного типа могло оказаться такое же раздражающее имя — Арсений.

***

Поз. 18:11. «Ну чё, и кто это был, Шаст?» Антон отрывается от полдника в виде кружки чая с каким-то найденым на кухне чёрствым пряником и смотрит на телефон, разрывающийся от уведомлений. За этим вопросом в общем с друзьями чате следует ужасающее количество «улыбающихся» скобочек, а также все стикеры и мемы, где кто-то интригующе играет бровями. Антон топит в чашке с горячим сладким напитком вздох, ожидая пока лавина из сообщений утихнет. Серёга. 18:19. «Да успокойтесь вы» «Что произошло вообще? Я спал»

Шаст.

18:20.

«Какой-то парень из параллели докопался на выходе из школы»

«Что вы тут развели вообще»

Поз. 18:20. «Да, я так сразу и подумал» «Ребяяят, вы тоже когда докапываетесь до людей стоите вплотную и к себе за талию их прижимаете?» Это Дима. Дима — друг. Антон откладывает телефон, отключая звук, потому что по всплывающим уведомлениям и так понимает, что обсуждают дальше. Это действительно так плохо выглядело со стороны? Подключаются девчонки из той самой параллели — Нина и Светка, — пытаясь выяснить у Димы о ком речь. Серёжа между делом пытается выпросить у кого-то домашку, но безуспешно: чат временно оккупирован фанбазой личной жизни Шастуна. По опыту можно понять — до ночи они не успокоятся. В группе был весь его близкий круг общения. Образовать её решили вместе с организацией их школьной команды КВН. Первое время много кто менялся — приходили и отваливались, а после, по приколу переименовав чат в Ужасающую подлую переписку, они оставили там только самых активных, постоянных и преимущественно — друзей и очень близких знакомых. Так что стесняться здесь было некого, более того, такие прожарки и подколы были с каждым участником на постоянной основе и в правилах, прописаных по приколу и закреплённых в самом начале — в запрете не значились. Но первый раз его, пусть и в шутку, сводили с парнем. Это элементарно смущало и возмущало — где такое видано вообще? И ведь поводов действительно никаких, только не в лучший момент заставший их Дима! Отстой.

***

В учебный процесс вливаться было сложно, и первые три недели становятся для Антона мрачной, сухой и пресной чередой рутинных будней. С горьким осадком от бездарно пропущенного лета, он медленно втягивался в новый распорядок дней, живя от выходных до выходных. Осенняя тоска скребла на душе своими длинными кривыми когтями, заставляя морщиться, но тащить себя по делам в любую погоду и с любым настроением. С утра на занятия, в обед на подработку, если так можно было назвать помощь отцу в автомастерской, чтобы хоть как-то приносить пользу обществу, а не таскать карманные деньги у родителей просто так в свои только стукнувшие, но всё же восемнадцать. А вечером и до самой ночи — гора домашнего задания, которую бедным школьникам пихали за шиворот с небывалой щедростью и энтузиазмом под предлогом необходимости хорошей подготовки к экзаменам. Светлым пятнышком во всём этом неизменно становилось сладкое кофе по утрам, отпивая которое и вдыхая воздух, всё чаще пропитанный сыростью после дождя, Шаст на пару минут ощущал себя живым. Сегодняшнее утро особо не отличалось. После кофе в сон клонило не так сильно, а школа как и всегда походила на гигантский муравейник. В отличии, правда, от настоящего, тут ни о какой организованности и речи не было: все толпились на входе, в коридорах, раздевалках и шумели в кабинетах, так что на всех этажах стоял непрекращающийся гам. Антон, быть честным, совершенно не понимал откуда у них, преимущественно мелких шкетов из начальных классов, столько сил по утрам. Но сам приосанился и просиял, завидев на другом конце второго этажа Димку. Тот бодро зашагал навстречу, с приличной стопкой какой-то литературы в руках и кивнул в знак приветствия. — Надо книги занести в библиотеку, а то я здесь половину с прошлого года не возвращал, — опередил вопросы Антона Поз. И неудобно извернувшись, глянул на наручные часы, перехватывая поудобнее свою гору макулатуры. — Семь минут до звонка, успеем? — Ну не в класс же ты это потащишь, — поддерживает Шаст, не успевая удивляться Диминому энтузиазму грызть гранит науки. — Помочь? — и, не дожидаясь ответа, со старческими крехтениями перехватывает половину стопки. — Ты как это донёс вообще до школы? — Ты ещё не видел, сколько их у меня в рюкзаке. Антон решает поверить на слово. В сторону библиотеки направляются быстро и без лишних предисловий: первым уроком алгебра, учительнице которой лишь дай повод для нравоучительной лекции на пол-урока. И Антон бы с удовольствием выбрал слушать её придирки вместо часа монотонного пересказа материала с формулами и задачами, но становиться мишенью её недовольства как-то не горел желанием. Особенно учитывая то, что этот же материал им при желании могли оставить на дом — тогда весь класс смотрел бы на него не как на героя, а как на последнюю крысу. Русская рулетка, не меньше. — Ты хоть спал сегодня? — А что? Спал конечно. — Да синяки под глазами у тебя прям… прям, — настолько ужасно, что даже Дима со своим словарным запасом не находит сравнения? Повезло жаворонокам жить в мире, где всё устроено для их комфортного существования. Где были совы, когда проходило совещание по этому вопросу? Очевидно, спали. — Ты бы хоть тоналку какую у девочек позаимствовал или специально давишь на учителей своим внешним видом, чтобы домашки поменьше давали? — Тоналку? — едва ли не присвистывает удивлённо Антон, смотря на серьёзное лицо, предложившего такую околесицу, друга. — Да я даже до школы не дойду с этой штукатуркой на лице, я конечно всё понимаю, двадцать первый век, — уже откровенно ржёт он, — но чтоб я и макияж… я ж тебе не пидо… — Рас…крой глаза и смотри куда идёшь, вместо того, чтобы трепаться! Антон даже не успевает сообразить: только они с Позом в том же быстром темпе сворачивают за угол, как по иронии судьбы именно он на этом повороте влетает в высокую фигуру, не удержав большую часть Димкиных книг. Те с грохотом сыпятся на пол вместе с ругательствами в его, Антона, адрес. Шаст на чужую реплику морщится: зачем использовать такой длинный синоним к универсальному и незаменимому «блять»? — За языком следи, — в ответ огрызается он, садясь на корточки и начиная собирать всё, пока и так пострадавшие книги не растоптали и не отпинали куда подальше. Арсений вздыхает, видимо только сейчас замечая, что Шаст в компании друга и садится, чтобы помочь: со всей этой горой Антон обратно на ноги так ловко не поднимется. — Извините, ребят, не в духе сегодня, — уже более искренне, чем в их первую встречу просит прощения тот, пусть явно не восторгаясь необходимостью мять выглаженные брюки, сидя посреди коридора, из-за неуклюжести парня из параллели. — Да вы прям как из сериала вылезли, тебе бы ещё очки, Антох, и чёлку за ухо смущённо заправлять, — выглядывая из-за кипы книг в руках и наблюдая эту клишированную картину, комментирует Позов с лыбой до ушей. — Себе чёлку за ухо заправь, козёл, очки то уже имеются, — пыхтит Антон, корячась в три погибели над книгами этого предателя. — И только попробуй чату разболтать! — Кстати, — вдруг подаёт голос Арсений, выпрямляясь в полный рост сразу следом за Антоном. — По поводу этого. Шастун хмурится, пока на его руки взгружают обратно, собранные уже этим бакланом, книги. Что Арсений может уточнять по поводу чата? Откуда он, мать его, вообще понял о чём речь? Неужели ему про всё девчонки разботали? — Ну, — подгоняет Дима, снова кое-как дотянувшись и глянув на наручные часы. — Только быстро, мы и так опаздываем. — В вашей школе в театральном кружке одна мелюзга орудует, — со смесью негодования и разочарования поясняет он. Неужто не ценит народную классику в виде костюмированных постановок третьеклашек по репке и волку с семью козлятами? — Но учителя сказали к вам обратиться, вы тут, если не ошибаюсь, заведуете чем-то вроде школьного КВН-а, выражаю желание поучаствовать в активностях, так сказать. Ближайшие праздники, концерты, что там есть… и в чат ваш с удовольствием добавлюсь, ежели возьмёте. — Ой, нет, — сокрушается настолько наигранно Поз, что ловит не только два вопросительных взгляда собеседников, но и косые — проходящих мимо школьников. — Набор закрыт как сто лет, команда сформирована… Там нужно серьёзный блат заиметь, чтобы пробиться. Но, — еле сдерживая смех, продолжает добивать свои же приколы: — я смотрю, ты на пути к этому. Прежде чем Антон успевает в голове довести до идеала план как зарядить без двух секунд бывшему другу хороший пинок под зад и самому не оказаться на полу, погребённым под тонной литературы, звонок мерзкой трелью сотрясает стены здания. — Я так понимаю, у вас нет весомых причин не взять меня в команду, поэтому пожалуйста, давайте не становиться врагами с первой же учебной четверти. И решим всё напрямую, без учителей, завуча, директора… одним словом, звони, — последнюю фразу он явно адресует выпавшему в осадок от такой наглости Шасту. И протягивает ему аккуратно вырезанный прямоугольник из обычного тетрадного листа в клетку с набором цифр. Так и не дождавшись какой-то реакции, кладёт его на верхнюю книгу из стопки в Антоновых руках и, отсалютовав жестом, быстро удаляется. Шастун всё ещё с высоко поднятыми бровями переводит взгляд на Димку, который лишь укоризненно покачивает головой. Были бы свободны руки, Антон знает, точно покрутил бы пальцем у виска. — Понаехали… — Ну чё, в библиотеку? — на всякий случай уточняет Шаст, выбрав путь игнорировать проблему. — Нам всё равно уже от лекции не отделаться, а так хоть без очереди сдадим всё. Хотя… может вообще прогуляем? — С таким количеством книг, Шаст, мы тут до завтра.

***

Антон вертит в руках листок, чувствуя на себе какую-то излишнюю ответственность. Как бы смешно ни звучали и жалко ни выглядели так называемые угрозы от этого Арсения про разборки через учителей — это действительно могло сработать. Этот чудик бы мог наплести им о сопливой мечте всей своей жизни выступать на сцене, препятствуют которой какие-то бездари-прогульщики, решившие, видите ли, что если они прошли огонь и воду, пока формировали конкретный дружеский творческий коллектив — могут сами решать кому там быть, а кому нет. И наверняка ведь сработает! А уж если это и не растопит сердца учителей, так он родителей привлечёт, мажор недоделанный. За эти недели лично они практически не пересекались, но Антон видел пару раз на какой тачке его забирали, и это далеко не какая-нибудь старая, задрюченная Волга, коих за последнюю неделю Шаст достаточно повидал в отцовской мастерской. Каждый раз, когда Арсений легко забирался в наверняка тёплый и уютный кожаный салон, захлопывая за собой дверь с затонированным окном, Антон задавался одним лишь вопросом: что этот парень со своей семьёй тут вообще делают? Нет, Шастун вовсе не считал их школу, район и город последним местом на планете. Более того, любил и даже был привязан к этой немного серой, невзрачной жизни здесь, где как под копирку выстроенные и идеально выученные уже дворы были просто-напросто родны. Тут не пахло роскошной жизнью, зато здесь пахло домом. Его домом. Но вот что ловить здесь людям, приехавшим явно не с окраин страны? Была конечно и надежда, что учителя до их команды докапываться не будут, — пошлют Арсения куда-нибудь в пешее эротическое, выступать с сольниками, — да дело закрыто. Но было предчувствие, что этому кретину слишком надо влезть и подпортить Антону его и так не особо радужное существование. Поэтому, что более вероятно, всё же наслушавшись жалоб и получив в карман от его родителей конверт с щедрой помощью школе «на шторы», преподаватели стали бы уговаривать самым жалобным тоном, мол, ну возьмите талантливого мальчика в команду, ребят, он правда хороший и не будет мешать, так, в уголочке посидит, посмотрит. И если это ещё можно игнорировать, то вариант при котором Арсений сразу обратится к директору, точно станет для них проблемой: выбор выступать с ним или не выступать вообще не прельщал. Плавали, знаем. Им частенько пропихивают в отдельные номера сынишку завуча, который учится в той же параллели, но, увы, является абсолютно бездарным актёром с очень сомнительным чувством юмора. И слова против сказать не дают. Они, а конкретно их пятёрка, — Антон, Дима, Катя, Света и Нина, — находили в этом деле отдушину, возможность не свихнуться от рутины, учёбы, подарить людям смех и возможно даже своё призвание. В их чате тусовался ещё и Серёга, но оставался там только на правах друга, бывшего участника и готового в мелочах помогать с организацией и аппаратурой, человека. В этом году он сразу обозначил, что с такой нагрузкой по учёбе предпочитает школьным активностям пару часов свободного времени. Спать. Другой площадки для выступлений у них не было, да и не хотелось: сколько аплодисментов и шуму они собирали в стенах школьного актового зала — не счесть. И всё же, если смотреть с совершенно другой стороны: хотя бы рассмотреть кандидатуру Арсения было вариантом более гуманным, лёгким и отчасти заманчивым — Антон не виноват, что действительно неплохо сложенные и выдавшиеся лицом актёры, да ещё и обещающие быть активистами, на дороге не валяются. Пусть даже такие бесючие бакланы. Но всё же для него это было сродни громкому проигрышу и могло подорвать его авторитет, пусть даже перед одним человеком — Позом: что за лидер такой, испугавшийся дешёвых угроз и принявший чужого человека, к тому же нагрубившего ему уже ни раз? И вообще: даст ли такое пополнение новое дыхание коллективу или наоборот создаст разлад, проблемы и придётся разгребать это до самого выпускного? Ни на один заданный себе вопрос Антон не может дать ответ, потому что единственная проблема заключается в том, что он понятия не имеет что за фрукт этот Арсений. И выяснить это — была ответственность, лёгшая именно на его плечи, о чём напоминал небольшой листок в длинных окольцованых пальцах. Уметь быть лидером — значит уметь засовывать свои предубеждения и гордость поглубже. Хотя бы на второе место. Что ж, Антон обязательно посоветуется с остальными, но сначала должен сам определить: если ли смысл бороться против попадания в команду Арсения или весь его эгоцентризм в действительности лишь херовое настроение по утрам. Что маловероятно, но всё же возможно. По крайней мере в это почему-то хотелось верить. Шастун долго и нервно постукивает пальцами по клавиатуре из раза в раз стирая и набирая текст. Адекватно формулировка совершенно не хотела выглядеть, хотя может дело в самой ситуации: вчера утром ему нахамили, а сегодня он собирается звать этого баклана гулять, будто давнего друга? Антон мотнул головой, стряхивая с глаз чёлку. Глупость: это же ради команды, как будто ему самому это было бы надо, пф! Была не была.

Шаст.

16:29.

«Сегодня в семь жду в сквере, недалеко от той пекарни, где мы встретились первый раз. Адрес кину отдельно, а то вдруг заблудишься»

Отправив следующим сообщением геометку, Антон выдохнул, отложив телефон. И тут же спохватился. Не слишком ли странно и сопливо звучит? «Где мы встретились в первый раз», серьёзно, Шаст? Или так не только сладкие парочки, отмечающие что-то вроде «первый раз сказал моё имя вслух» говорят? Да почему он вообще об этом думает, бред! Арсений. 16:32. «Ты мне стрелку забиваешь? Если хочешь меня убить, то надо выбирать менее людные места, Антоша» Теперь Антон уже взаправду не уверен, что хочет забивать встречу в сквере. Набатом в голове лишь возмущённое: Какой. Он. Ему. Нахуй. Антоша.

Шаст.

16:29.

«Дошутишься. Это по поводу КВН»

Арсений. 16:33. «Понял, буду» Антон отбрасывает телефон на другой конец кровати и плетётся в ванную, случайно цепляя взглядом в зеркале кончики оттопыренных ушей, что горят красным ярче, чем мигалки скорой. Простое волнение. Антон никогда не любил общаться с кем-то и заводить знакомства не по своей воле. Шаст щедро плещет водой в горящее лицо и, решив не мелочиться, лезет в душ — хочется выглядеть на встрече хоть немного свежее вялого плюща.

***

В худи вечером было холодновато. Антон сто раз по пути успел пожалеть, что не накинул сверху свою потрёпанную жизнью, но незаменимую, плотную ветровку и, спрятавшись от ветра в капюшон и карманы, ступал по влажному асфальту прямо по направлению к небольшому парку-аллее в их районе. Солнце уже ушло куда-то ниже крыш пятиэтажек, и маячило между зданиями последними рыжими лучами, пока Антон переходил улицу за улицей, сворачивал в знакомых переулках и коротал путь через вереницу гаражей. Учитывая, что он достаточно опаздывал, время наверняка перевалило за четверть восьмого, и по стремительно темнеющему небу уже сейчас Антон с сожалением понимал — домой придётся возвращаться не по быстрому пути, а по людному. Жизнь всё-таки дорога. Плана как такового не было. Как вообще понять что из себя представляет человек? Просто поговорив? Кроме «расскажи о себе» в голову ничего не лезет, да и то походит на какое-то клише с пресловутых первых свиданий, — господи, Шастун, прекрати думать в этом русле, что с тобой и твоим чувством юмора происходит?! — ну или на собеседование, что гораздо больше подходит к ситуации, но почему-то приходит в голову вторым. Но Шаст в целом не силён в каких-то важных и содержательных диалогах с людьми, да и не уверен, что выдержит его компанию больше десяти минут без вреда духовного, для своей психики и физического — для лица Арсения. Но ради команды постарается. Проходя мимо пекарни с любимым «какобычно» и добродушной тётей Зоей за прилавком, Антон жалеет, что не взял деньги. Кофе на ночь — идея не лучшая, но тот мог бы помочь замять неудобные паузы в предстоящем диалоге, а тётя Зоя точно бы дала пару-тройку советов, пока шумная кофемашина выполняла свою работу. Но, вспомнив, что и так опаздывает, Антон махнул на это рукой. В переносном смысле: свои спокойно грелись в кармане-кенгуру, переплетаясь и так холодными от металла на них пальцами. Ускорив шаг, Антон наконец доходит до места назначения, ступая по немного кривой плитке тротуара при входе в парк. Арсения видит почти сразу. Сложно не заметить человека, что сидит на лавке в чёрном плаще и закинув голову, пялится в небо. Шаст пока не понимает, кого ему больше напоминает этот чудик: ждущего ночи Бэтмена, чтобы улететь совершать великие дела, заебавшегося от жизни эксбициониста, что ищет в этом мире только покоя и умиротворения или простого питерского солевого. Ну ему как минимум не холодно, — саркастично заключает внутренний голос. И отбросив подальше излюбленные шутки про плащи, нацепляя на лицо напускную уверенность, Антон тащится в его сторону. Людей в парке сегодня не так много: странно, вечер субботы был чуть ли не лучшим временем для прогулок. С детской площадки неподалёку доносилась пара звонких голосов, мимо редко сновали люди, что коротали путь через аллею, но в целом — народ почти не гулял. — Привет, — привлекает к себе внимание Шаст, потому что Арсений, то ли заглядевшись на небо, где быстро носились стрижи, то ли уснув, не сразу замечает его прихода. — Я уж думал не дождусь, — душнит вместо приветствия он. Но всё равно дёргает уголком губ в уставшей полуулыбке. Протягивает руку, и Антон, нехотя доставая из кармана свою, пожимает на удивление приятно сухую и тёплую ладонь. — Да там улицу перекопали одну, пришлось обходить, сорян, — безбожно врёт Шастун и плюхается на место рядом, вытягивая ноги. Не скажешь же, что что он, разморённый после душа, уснул, а потом час укладывал торчащие во все стороны, неровно высохшие волосы. Особенно чёлку, которая от влажности в воздухе обычно вилась сильнее всего, а в этот раз просто не хотела нормально ложиться, а торчала так, будто Антон собирался сменить имидж, зачёсывая её в ирокез. И зачем мучался, если в итоге всё равно не снимет капюшон? Так он же не для Арсения старался, так, ради того, чтоб выглядеть серьёзнее, – тут же подсказывает сам себе. — Мне то ничего, а тебе придётся есть шаверму остывшей. Шаверму? Ну точно из Питера. Под афигевший Антонов взгляд, Арсений действительно достаёт из рюкзака целлофановый пакет, в котором, уже в бумажной упаковке, виднеется та самая шаверма, вместе с парой салфеток. И пусть Антон ничего не успел перекусить перед выходом, пусть запах ещё тёплой шавухи прогнозирует ему истечь слюной раньше, чем он договорит, но Шаст решает, сощурившись, уточнить: — Подкупить пытаешься? Арсений смотрит на него пару секунд как на идиота, а после прыскает: — Если ты продаёшься за еду — безусловно, можешь считать это моей целью. Шаст закатывает глаза, но, забив, принимает лучшую еду, придуманную за всю историю человечества, из чужих рук. И как они будут нормально разговаривать, когда Арсений такая язва даже в ответ на простую шутку? Антон не понимает даже в каком духе должен быть разговор. Арсений в равной степени как раздражал своими повадками, пофигизмом и самоуверенностью, так и необъяснимо притягивал. Как минимум тем, что от него непонятно чего ожидать. Ох уж эти загадочные ауры. Шаст никогда не понимал этого поведения, но сейчас так глупо вёлся. Просто хотелось знать точно, как к нему относится, потому что тот явно не собирался отставать до конца учебного года, при любом удобном случае выводя из себя. Или из колеи своими приколами. — Спасибо, сто лет не хавал уже, — с наслаждением кусая шаурму, между обдумаванием с чего начать, говорит он. — Угу, на здоровье, — Арсений едва заметно морщит нос, когда Антон начинает чавкать. — Не знаю, что ты хочешь сказать по поводу КВН-а, но сразу скажу: в команду я попаду. — Это я решаю. — Не перебивай. И жуй, пока не остыло совсем, — Шаст сопит, пару секунд раздумывая стоит протестовать или сказать спасибо, что инициативу в диалоге перехватывает Арсений. И в итоге слушается: вновь возвращается к еде, причмокивая от наслаждения. — Я настроен серьёзно, ты не думай, что я потаскаюсь за вами неделю и отвяжусь. — Это я уже понял, – догадывался, вернее сказать, но так звучит уверенней. — Надеюсь. Сцена — это единственная моя отдушина и огромная часть жизни, и я буду бороться за то, чтобы пробиться здесь, до последнего, — с каким-то необъяснимым наездом выпаливает он. — На репетициях присутствовать буду на всех, с костюмами могу подсобить, если понадобится. Идеи для номеров имеются, работать в команде умею... Уверен, что быстро вольюсь, если не будешь раздражать своими «посмотрим», «подумаю», растянутыми на полгода. Антон чуть ли не давится от такой наглости. Это когда он тянул? Да он по первой прихоти этого выскочки, как будто ему заняться больше нечем, подорвался! Все плюсы и минусы взвешивал, думал о команде, встречу ему даже устроил, чтоб разобраться. И явно не для того, чтобы просто выслушивать безосновательные претензии в свой адрес. Но получил что получил. — Притормози, — грубо одёргивает Антон. — Ты с хера ли гонишь на меня вообще? С таким отношением иди арену цирка покорять, клоун недоделанный. Тебе ещё никто ничего не сказал, блять, а ты уже всех на уши грозишься поставить. Считаешь, что тебе тут все обязаны сию же секунду решить любую проблему? Эго своё поумерь. — Никто ничего не сказал? — вспыхивает следом. Антон даже удивлённо вскидывает брови: у него уже сложилось впечатление, что Арсения ничем из себя не вывести. — Я третью неделю пытаюсь в этой школе хоть куда-то податься! Ещё в первые пару дней тут мне в театральном дали от ворот поворот, потом, только я узнал, что хоть кто-то здесь из старшаков занимается актёрским мастерством и выступает, мне говорят, что я в пролёте, потому что здесь «расфуфыренных новичков» не терпят и лучше мне до конца года в тихую отсиживаться. Классная сказала, что никаких поблажек в учёбе, если я соберусь себя школьной деятельности отдавать, потому что ей больше надо, чтоб я на олимпиады силы устремил, а не на сцене плясал, хотя никаких поблажек я даже и не просил. — Стой, кто тебе отсиживаться то советовал до конца года? Что за бред? — встревает Антон, прерывая пламенную речь, судя по чужой интонации, даже не на середине. — Смеёшься? Ты со своими сокомандниками даже не обсуждал мою кандидатуру или они тебя сами в известность решили не ставить все эти две недели? Лидер, называется. — Да я только вчера о твоём желании к нам попасть напрямую от тебя узнал и не в самой вежливой форме, между прочим! — в ступоре выдаёт Антон. Подвисают оба. — Кто тебе там что сказал, ещё раз? — Гудков. Саша, который, — вздыхает уже спокойней и откидывается на спинку лавки. — Ваш же сокомандник, одноклассничек мой новоиспечённый. Сначала полторы недели меня убеждал, что всё вам рассказал и вы думаете. Потом сказал, что вы всё же решили, что ни к чему вам такие проблемы, даже пробовать не стоит. Потом я пытался у классной выяснить, можно ли как-то отдельную группу организовать, мало ли, я не первый кого вы так отметаете, найдётся же на всю школу пара-тройка, кому понравится идея создать вторую комаду. Только Светка, тоже из ваших, услышала как меня учитель отговаривала тратить время на пляски по сцене и меня к вам направила советоваться по таким вопросам. К тебе и Позову. Антон задумчиво кусает уже холодную, но всё ещё божественную шаурму. М-да. Давно же подобной Санта-Барбары в его жизни не случалось. — Ничего не скажешь? Или ты так обиделся на то, что я тебя тогда у прилавка толкнул, что решил всю это комедию длинной почти в месяц разыграть, только чтобы нервы мне потрепать? — Много чести, — ворчит Шастун, но уже совсем беззлобно. — Помнишь Дима вчера про блат шутил? — на Антона устремляется удивлённый взгляд. — Ты на что намекаешь? Шаст пытается сдержать смех. Действительно не лучшая формулировка вопроса. — У нас часто шутят так, ну, что по блату в нашу команду только попасть можно: у нас уже сто лет как не меняется состав, потому что попросту желающих быть активными круглый год и при этом действительно любящих и умеющих в это дело — нет. А по блату протаскивают только бездарей, которым оценки за это хоть как-то натягивают до приемлемой нормы. — Гудков? — догадывается Арсений. Антон пожимает острыми плечами под объёмным худи и ёжится от проскачившего за шиворот потока ветра. — Маменькин сыночек. У вас же алгебру тоже завуч ведёт? Её отрасль. Да и он не то чтобы в команде — его даже в чате нет — нам так, для вида его на пару реплик в номера подсовывали, но он и там налажать успевал. — Вот гад, — обречённо тянет Арсений, тоже вздрагивая и плотнее кутаясь в плащ. Складывает руки на груди, пытаясь хоть как-то удержать тепло. На улице стремительно начинает темнеть и во всей, уже практически опустевшей от народа аллее, на глазах зажигаются огни. — Столько времени на его недо-шутки потрачено. И я реально думал, что вы всё знаете и всем чатом меня обсуждаете. А потом с вами лично отношения с порога испортил… — Ещё бы, я вообще не понимаю почему с тобой разбираться так ринулся: ты толкнул меня в нашу первую встречу, нагрубил в коридоре, игнорировал на совмещённом с нашем классом уроке физики и назвал меня Антошей, — на последнем Шаст скривился так, что ещё чуть-чуть вжился бы в роль и блеванул. — Прости, — впервые действительно искренне извиняется Арсений. — Правда херово вышло, я это даже говорю сейчас не из-за того, что в группу хочу. Я действительно не веду себя так с людьми. А с тобой как проклятье какое-то нашло. Он шумно набирает полную грудь воздуха, явно желая что-то добавить, но сразу не решается. Выдыхает тяжело, так что плечи опускаются и качает головой. — Мы с семьёй из Питера приехали. Здесь… бабушка не в лучшем состоянии после операции, забрать её туда, к нам поближе, не выйдет, а уход нужен постоянный. Хотели нанять кого-то, да приежать на неделю в месяц, а то и больше, но она от сиделок отказывается совершенно. Хочет, чтоб сын с внуком были рядом. Папа предлагал мне остаться в Питере, у меня там и театральный кружок хороший, мы реально крутые постановки ставим, — на этом моменте его глаза заметно блестят и улыбка по лицу едва сама не расползается, что Арсений быстро пресекает, — и школа, и друзья. И в целом, город… но это как-то… не по-человечески, что-ли. Я не жалею, что приехал, и не… прости, что вываливаю это всё неожиданно, я не давлю на жалость. Я ещё не успел обзавестись друзьями, только врагами, сам того не подозревая, — смеётся со всей глупости своего откровения. — В общем не отвечай на это. Забыли. Это всего лишь располагающая атмосфера и давящая тишина, конечно он не планировал высказывать что-то столь личное, тому, кого и так изрядно успел задолбать своими перепадами настроения. — Ближайший концерт планируется ко дню учителя, — всё же подаёт голос Шаст. — Я посоветуюсь с командой и завтра же напишу тебе чё как. Лишних слов не требуется. Арсений, который давно сполз ниже по скамейке и уместил на её спинку закинутую вверх голову, пялил куда-то в чёрные линии проводов на фоне туч. Антон на него. И, только-только словив полный благодарности обращенный к нему взгляд, неловко отвернулся. — Слышал о концерте, мелюзга там Репку ставит, — улыбается до ямочек на щеках. — Я смотрю, ты почти втянулся в их движуху. Надеюсь тебе предлагали взять роль деда. И, переглянувшись, оба начинают ржать. Антон понимает почему людей на улицах этим вечером был дефицит, только когда, завернувшись в Арсеньевский плащ, сам, как Бэтмен, шныряет по улочкам до дома, стараясь как можно быстрее перебигать от козырька к козырьку знакомых дворов и подъездов. Арсений ему ещё и свой зонт всучить хотел, но Шастун еле сдержался, чтоб не покрутить пальцем у виска: он сам-то в одной водолазке теперь, даже капюшона нет, и какая разница, что ближе идти — под таким то ливнем. Но плащ его принял безропотно, пообещав вернуть уже завтра. Антон замедляет ход, когда в поле зрения попадает родной козырёк подъезда и тусклый свет телевизора в окне второго этажа. Замирает на мгновение, глупо улыбаясь. Дождь романтично расплёскивает во все стороны свет рыжих фонарей в лужах под ботинками, к слову, один из которых решил расклеиться и уже начинал просить каши; под плащ и кофту периодически заносит колкий холодный ветер, он же растрёпывает его кудрявую чёлку пуще прежнего и заставляет покрываться мурашками; а в пятиэтажках загораются сотни разноцветных окон, где у всех и каждого кипит своя жизнь. Жизнь.

***

Пользователь Арсений Попов был (а) добавлен (а) в чат.

Света. 7:12. «Опа, оперативно» «Утреца, народ, с пополнением нас, получается!» Серёга. 7:14. «А чё такое?» «Ты беременная что-ль?» Поз. 7:14. «Ахкхахахааа, Серёж, я подавился чаем и чуть не сдох из-за тебя» «Выше посмотри, Арсения добавили» Арс. 7:14. «Доброе утро» Серёга. 7:15. «А, спасибо, я просто не проснулся ещё» «Дарова» Катя. 7:15. «Господи, почему вы не можете заткнуться с утра пораньше» «Можно будильник не ставить — вы своими уведами заебёте» Серёга. 7:15. «Понимаю» «Что я вообще с вами тут делаю до сих пор» «Мог бы спать» Поз. 7:33. «А чё Шастун молчит всё утро?» «Добавил своего Арсения и смотался втихую, как будто не при делах, во козёл» Света. 7:33. «Похоже преисполнился и отключил звук» Антон, между делом читает чат, прыгая на одной ноге и пытаясь проснуть вторую в штанину, в зубах держит бутерброд с маслом, а второй рукой пытается причесаться. Добавил Арсения он ещё ночью, перед этим посовещавшись со всеми и убедившись, что все его уже знают и не против попробовать взять в команду. Просто заметили только сейчас. А звук Шаст действительно отключил, только не у чата, а у первого будильника: к звуку оповещений рано или поздно привыкаешь, если уповаешь на повторный будильник, трель которого уж точно не проспать, но который, падла, решил, что сегодня не его звёздный час. Дочитав до конца, он быстро пишет:

Шаст.

7:39.

«Кто уже вышел, захватите мне кофе, я опаздываю, деньги отдам»

«И надо собраться на пару минут до уроков на первом этаже, обсудить время и место репетиций»

Выключив экран телефона, где в чате все и так замолкли, — потому что наверняка уже в пути, а не как Шастун, прыгают в одном носке по кухне, — сборы сразу пошли быстрее. Одевшись и в сухую дожевав бутерброд, Антон предупредил отца, что вряд-ли придёт в мастерскую после школы, чмокнул появившуюся на кухне сонную маму в халате в щёку и, закинув на плечо ранец, поплёлся на порог. Сложив поудобнее уже высохщий чужой плащ, Антон перекидывает его через локоть, пытается влезть в кроссовки не наклоняясь, чтобы не собрать всю пыль в коридоре Арсеньевской одеждой, и вылетает из квартиры. До школы приходится бежать, поэтому уже на крыльце у входа Шаст складывается чуть ли не пополам от того как колет в боку. Но времени на страдания нет: две минуты до звонка, а он даже ребят не нашёл. Приходится оперативно пробежаться ещё и по первому этажу, чтобы наконец в уже редеющей толпе в коридоре заприметить своих. — Наконец-то, — замечают те в ответ и по очереди подают руки для приветствий. — Твоё, — Арсений протягивает стаканчик со знакомой непрозрачной крышкой, — продавщица сказала ты его берёшь всегда. И это, — следом за кофе суёт ему в руки плитку молочного шоколада с орешками, — просто так. Завтракать нормально надо. Антон, в глазах которого бегущей неоновой строкой виднеется «ээээ?», заторможенно кивает, пытаясь удержать всё в одной руке, потому что второй протягивает Арсению его плащ. — Спасибо, — запоздало ахуев с такой заботы даже больше, чем со вчерашей шаурмы, мямлит Шаст, но даже не пытается отнекиваться: сладкое с утра его святая святых. Только шмыгает замёрзшим носом после ветра на улице и перехватывает улыбку Арсения с каким-то блеском в пепельно-голубых глазах. — Ну ахуеть, — заключает Поз, наблюдавший за всей этой сценой. — Вы все это видите? Видите же? Серёга, поднимая голову от телефона, оглядывает всех взглядом «а о чём речь?» и, забив, снова возвращается к гаджету; девчонки отрываются от разговора, смотря на Диму, на парней и обратно на Диму, явно пропустив всё мимо ушей; а Антон просто закатывает глаза на очередную подколку, внутренне радуясь, что не ему одному это теперь терпеть: Арсений же тоже в чате. Звонок резрезает почти ставшую неловкой тишину. Антон отпивает кофе, убеждаясь, что под крышкой его самый лучший в мире «какобычно» и суёт в карман рюкзака шоколад до следующей перемены. — Итак, — кашлянув, будто смутившись обычной шутки, негромко подаёт голос Арсений, — мы уже обсудили пока тебя не было по поводу репетиций, так что в чат ещё раз напишем, если что-то не так, поправишь. Тогда сегодня после уроков в актовом зале, верно? И все подтверждают кивками и ленивым «угу», уже собравшись направиться по классам. Репетициями по большей части называли сам мозговой штурм, где они прописывали и оформляли сценарий разных номеров, их тематику, а так же всё, что для них необходимо, распределяли роли, обсуждали, смеялись и просто наслаждались компанией. Собирались когда где: и в кафе, и у кого-то дома, и в актовом зале, который им в распоряжение частенько отдавали учителя, ну или в спорт зале, если тот пустовал, а Серёжа мог договориться с физруком — он у них дядька хороший был. И только незадолго до самого выступления назначали генеральные репетиции, где уже действительно играли и прогоняли выступления. И Антон хотел верить, что Арсений поймает их волну.

***

Первая четверть летит слишком быстро. За частыми репетициями, кофе по утрам и всё чаще вечерам, — когда после занятий, встреч с друзьями и так называемой подработки у отца приходилось разгребать ещё и все долги по учёбе, — время не просто спешит, а буквально ускользает сквозь пальцы. Благо Арсений, как и обещал, действительно влился в коллектив молниеносно, помогая всем даже вне подготовки к выступлениям, чем и так успел полюбиться: в частности Серёге, которому наконец начали отвечать на «А чё задавали?» и «Контурные карты это по физике или биологии?», что раньше в чате просто игнорировалось, а вернее успешно сохранялось в заметки с припиской «для КВН». И даже брал часть задач Антона в их команде на себя. Шаст бы запаниковал, что тот пытается его незаметно вытеснить, но «Я сам распечатаю сценарий, у нас принтер есть, а ты сам жаловался, что ничего не успеваешь и дел сегодня много, так что не парься» звучало слишком заманчиво и как-то… заботливо. Поэтому на таких мыслях Шаст не задерживался. Да и сам, если мог помочь, действовал, так что совсем уж в стороне не оставался. Генеральные репетиции стали самым лучшем временем в рутинных неделях. С Арсением они стали живее, ярче, продуктивнее и смешнее — похоже тот действительно не врал про классный театральный кружок в Питере, да и чувством юмора не был обделён. И уж точно умел работать в команде. Антон даже подвисал иногда, задумываясь о том, садится ли у Арсения Попова когда-нибудь социальная батарейка. Потому что у Антона она работала лишь на статическом электричестве, — если гладить по кудрявой голове и приговаривать какой он молодец, что вышел из дома, отсидел на уроках, да ещё и в активностях участвует, с людьми живыми общается, — то этой энергии ему хватит, чтобы возвращаться домой в приподнятом духе, а не полуживой жижей, падая лицом в подушку. А у Арсения словно и не иссякала. Но отдельно Шаст подвисал на горящих глазах и ямочках на щеках от широкой улыбки. И на морщинках в уголках глаз, когда Попов вместе со всеми смеялся, носясь по сцене как неугомонный. И на руках, увитых венами, что сжимали листы с текстом, скрепленные в углу степлером, когда Арсений, запарившись, скидывал кофту. Да, Антон был прав, им действительно не хватало актёров, выдавшихся лицом, телом, да ещё и активистов. Ну, ему так точно. Не в этом смысле! Ну или в этом. Шаст как-то не замечал стадий принятия. В один момент Арсения просто стало много в их — его — жизнях. И тянуло к нему. И казалось это чем-то невероятно правильным. Тем более, Антон же не несёт никакой угрозы обществу тем, что немного залипает? Ну и запал. Ну или, что вероятнее, накручивает себя: всё-таки с новым человеком в кругу общения всё кажется эмоциональнее, непривычнее… Да и какое «обычно», когда Арсений? К счастью вариться в подобных мыслях ему некогда: он обещает себе разобраться со всеми странностями позже, пока идёт в школу, пока сидит с друзьями в кафе, пока работает и в конце дня, после ебли с домашкой, благородно прощает себе невыполненный пунктик. Завтра. Концерт, приуроченный к празднику, проходит лучше чем когда-либо. Наверное из школьных лет Антон будет вспоминать своё первое выступление и его. Даже строгая завуч, которая в этот раз не смогла пропихнуть к ним своего сынишку, хлопала и смеялась с пары их сценок. И когда на шуточных поклонах в конце в шуме криков, свиста, смеха и аплодисментов из зала Арсений быстро ухватил его влажную от нервов после выступления ладонь, Шастун понял, что окончательно поплыл.

***

Нина. 17:02. «Так, если сейчас хоть кто-то спалит свой образ, я стреляю в шашлык» Серёга. 17:04. «Стойте, какой шашлык уже? Мы разве не на Хэллоуин маскарад устраиваем? Я зачем столько тыкв перерезал?» «Ты мне что-ли по приколу сказала клоуном нарядиться?» Нина. 17:04. «СЕРЁЖА, БЛЯТЬ. Читай полностью сообщения, а не первое, что увидел комментируй» «Вот же козёл вонючий, праздник не начался, он уже его портит» Серёга. 17:05. «Вэри соре, увидел шашлык в уведах — а дальше пустота в голове» «И полегче с выражениями, у меня на хате собираемся всё таки» «Я не выспался» «А всё из-за ваших украшений. Почему меня одного поставили это всё разгребать?» Света. 17:05. «Чтоб жизнь малиной не казалась»

Шаст.

17:06.

«Добрый вечер ноги в плечи, как дела, кто в чём идёт?»

Нина. 17:06. «Шастун и ты туда же, не беси, хватит издеваться» Антон ржёт, перехватывая поудобнее плетёную корзину, врученную ему ещё вчера Ниной «это для атмосферы, не смотри на меня так», которую нужно было наполнить напитками по приложенному списку. Куча бутылок сразу же звучно бьются боками и какая-то бабка с соседнего сиденья в маршрутке косо и с очень громким осуждением смотрит на него. Он уже тащился на хату к Серёже, так как костюмы уже раздали всем, а ему под предлогом сложного грима и золотых, но из жопы рук, сказали довериться и приехать заранее. Шаст не сильно парился — будут почти все свои. Хоть унитазом нарядите, только по назначению не используйте. Нина всегда отвечала у них за тематические вечеринки, грим и декорации. В этот раз, больше в честь успешно оконченой четверти и небольших каникул, чем самого праздника, например, решили сделать тусовку-сюрприз. Она единственная знала кто в чём придёт, распределила на всех задания по подготовке и обсуждала с каждым образы по отдельности, запрещая обсуждать их друг с другом до самого праздника и даже намекать. Серёже можно. Шаст видит, что у аватарки Поза появляется в углу зелёный кружок и внутренне отчаянно воет «да бляяять, опять что-ли». Поз. 17:10. «Ноги в плечи — это что-то из личного опыта?» «Вы там вместе с Арсением что-ли?» Какой ожидаемый подкол. Остальным по большому счёту, после первой же прожарки Антона, на эту тему стало пофигу, но Диму будто муха какая укусила: он не упускал ни одной возможности подшутить и иногда заставлял краснеть обоих — Арсения с Антоном, конечно же, самому ему было исключительно весело и ни грамма не стыдно. Шаст прыскает и сжимает губы, но всё равно ловит пару косых взглядов от не совсем тихих смешков.

Шаст.

17:11.

«Смеялись всей маршруткой»

«Да, Дим, мы же с Арсением друг от друга не отлипаем по жизни вообще»

Поз. 17:11. «Уже не скрывают» «Или это сарказм был? Ты просто уточняй в скобочках, в сообщениях же интонацию не слышно» «А в вашем случае это легко можно принять за правду» Смеющиеся смайлики летят следом, но Шаст не успевает ничего ответить, потому что бабка, сидящая рядом и в открытую пялящаяся в его переписку, цыкает: — Беспредел какой, — и поворачивается к окну, следом глядя в которое, Шаст замечает, что чуть не проехал нужную остановку. Мысленно поблагодарив Воронеж за отзывчивость и неравнодушие граждан, что считают необходимым сунуть нос не в своё дело, Антон поднимается с тёплого места. Кое-как извернувшись со всеми вещами в руках и передав заранее сосчитаную мелочь, выбегает на свежий воздух. И впервые ясно чувствует осень и её атмосферу в каждом уголке города. Она кусает холодом за щёки, поднимает в воздух и кружит жёлтую листву, которая, как бы высоко не взлетала, всё равно позже хрустела под ногами, заполняя собой все улочки, тротуары, сточные канавы, забивалась за бордюры и покоилась в собранных дворником кучах. Осень расстилала тёмные тучи по небосводу, топила в лужах выброшенные листовки с рекламой, мерцала перегорающими жёлтыми лампами во дворах. Заставляла неравнодушных забирать с улицы продрогших котят, листала книги сидящих на лавочках в парке людей и смеялась голосом детей, прыгающих в те самые мягкие и шуршащие кучи листвы, собранные повсюду. Антон улыбается и, прежде чем убрать в карман телефон, задерживает глаза на чате. Арс. 17:13. «Так это и не сарказм, Дим» И он туда же.

***

— Ну можно там смотреть уже, а? Шастуна по прибытии быстро увели гримировать и разодели в какие-то прикольные на ощупь вещи: приятнее всего была ткань атласной белой рубашки, фасоном похожая на ту, что носил Пьеро. На объёмные из-за уложенных кудрей волосы закрепили заколки, а с пальцев постягивали всю бижутерию. Чувствовал себя он странно с тонной такой штукатурки на лице, но терпимо. А вот когда Нина достала из косметички ярко-алую помаду, нахмурился, однако его быстро заткнули, — настолько быстро, что он ещё и рта не раскрыл, — уже не раз сработавшим «Ну это для образа, что ты так смотришь». И наверное её ведьминские чары сработали — а именно такой она выбрала себе образ, постоянно поправляя высокую шапку на голове, — иначе Антон не может объяснить как сдался без боя. — Только попробуйте пошутить и сделать нам с Арсением что-то парное. Нина посмеивается на это наигранно-возмущенное восклицание и, подцепляя пальцами его подбородок, наносит слой жирной и яркой губнушки. — Вы и сами с этим прекрасно справляетесь, — пожимает плечами она и, закончив малювать, довольно изрекает: — готово. — Ты сегодня Поза заменяешь по части приколов? Не отбирай его хлеб, о чём ещё он будет шутить в девяносто девяти процентах наших диалогов? — Не я это начала, — кидая обратно в косметичку помаду, напоминает она и поднимает руки в сдающемся жесте. — Так, ладно, зеркало там, — указывает на шкаф в другом конце комнаты. — А я пошла. Все потихоньку собираются, надо ещё пару вещей успеть, и… — тараторит она, резко задумавшись, — знаешь, эта лента не подходит, зря я её тебе завязала, сам сними и вот эту повяжи. В руки Антону прилетает точно такая же, как и на его шее, только бежевая, а не сиреневая лента. — Ой, да какая разница, давай так оставим, — пытается отделаться Шаст, но непреклонный голос уже в районе двери отчеканивает: — Тебе трудно что-ли, а? Иди и сделай, что говорят. Можешь в зале не появляться, пока не закончишь, иначе сразу домой поедешь. И хлопком двери подчёркивает безапелляционность своего поручения. Ну копия мать. Антон идёт к зеркалу. Оттуда на него смотрит кукла. Сломанная. И это даже не метафора: грим нарисован очень даже неплохо, и кукольное фарфоровое лицо с трещинами и специально потёкшим макияжем смотрится очень реалестично и натурально. В отличие от самого Антона. Там натуральностью даже издали не веяло. С этими блядски красными губами, заколками в волосах, которые оказались важной частью в законченном образе, а не, как он думал, чтобы чёлку пудрой не замарать. И крепко румяными щеками. Румянами его не красили. Наверное в изначальную задумку это и не входило: лицо должно было быть бледным, неживым… а не озадаченным. Тряхнув головой так, что чуть заколки не послетали, Шастун взялся за ленту на шее. Надо было просто распустить бантик и завязать такой же, только другого цвета. Будто кота в корзине и с бантом с тех самых бабушкиных открыток в вайбере наряжал. Интересно Нина не обидится, если он просто снимет ленту, а не заменит? Может вообще не заметит? Но проблемы начались уже на этом этапе: бант распустился, щекотно скользнув по шее, а сам узел, крепко завязаный в два раза, даваться не хотел, как бы Шаст его не вертел. И зеркало не сильно помогало понять где именно нужно подцепить туго затянутую ленту, потому что всё закрывали пальцы. Слишком мелко. И резать жалко, чужая же. Ещё и ножницы непонятно где, зная Серёгу, даже он не в курсе где их хранит. Антон слышит, что открывается дверь в комнату и уже было хочет начать жаловаться Нине на то, какие морские узлы она наплела ему на шее, как взгляд натыкается на вампира. — Прежде чем я пятый раз за вечер услышу, что это банально: дисклеймер — все образы придумывала Нина. Все. И хватит на меня так смотреть. Шаст прикрывает рот. — Ахуеть. Арсений в чёрной рубашке, брюках, плаще с клишированно вздёрнутым воротником, с взъерошенными волосами, едва заметным бледным гримом и в линзах, что делают его глаза точь-в-точь как у киношной нежити: красная радужка с узким чёрным зрачком. И финальное — клыки. Накладные, но очень реалистичные белоснежные клыки. Пиздец. — Ты чего завис? В голову лезет какая-то ванильная ерунда вроде «Тебе не нужны клыки, чтоб убивать, взгляда достаточно», но Антон выбирает лучшее: — Банально, — и проглатывает застрявший где-то в глотке ком молчаливого восхищения самим парнем: образ и правда смотрелся бы обычно на ком-либо ещё, но точно не на нём. Арсений обречённо стонет, заходя наконец в комнату и закрывая дверь. В зале уже включили музыку и, кажется, открывают все запасы алкоголя сразу, судя по звону тех самых стеклянных бутылок, которые Шаст тащил сюда через весь город. — А ты чего тут? — Ленту нужно заменить на другую, — вздыхает и возвращаться к своему занятию. — Да ты и так красиво выглядишь. Антон замирает и расплывается в улыбке, когда Арсений подходит сзади и ловит его взгляд в отражении. — Банально? — В соответствии с твоим образом. — Шесть. — М? — Шестой раз за вечер слышу. И эти люди пытаются уличить меня в отсутствии оригинальности. Помочь? — резко сходит с темы и, не дожидаясь ответа, тянет руки, поворачивая ленту узлом в бок, ближе к себе. Склоняется, рассматривая, так что дыхание печёт на коже, а в зеркале только макушку и кончик носа склонённой головы видно. Антон сдерживается, чтобы не откинуть голову на чужое плечо, пусть и даётся это с трудом: ноги понемногу начинают дрожать и подкашиваться. Ещё бы блять ближе в него вжался! А Арсений как будто мысли читает. — Надо зубами, — самому себе говорит, но слишком близко к чужому уху, — крепко затянуто. Антон, кажется, слишком шумно втягивает воздух, потому что Арсений смотрит ему в глаза через зеркало вопросительным взглядом, то-ли намеренно делая вид, что не замечает состояние Шастуна, то-ли действительно слепой. Судя по короткой ухмылке и неотрывному взгляду, когда он всё же склоняется к самой шее — первое. — Клыками меня не поцарапай, — только и сипит Антон. Попов, оголяя их в довольном оскале, взаправду пугает своей мистической аурой, будто в любой момент признается, что пришёл в домашнем и, впившись в кожу, высосет из Антона всю жизнь. Вот это бы был весёлый Хэллоуин, и бледное лицо бы вернулось, а то совсем раскраснелся — до ушей и пятен на шее. Но пока тот только ближе притесняется, вызывая табун мурашек по загривку, и руку кладёт на плечо, без слов приказывая «не отстраняйся». Ею же скользит повыше, чтобы пальцем схватить за ленту словно за ошейник и немного потянуть назад на себя. Да куда ещё ближе то? Арсений наклоняется, наконец вспоминая про узел, и Шаст понимает — есть куда. Антон проклинает всё на свете, когда, слишком разомлев, не слышит шагов и открывающейся двери. Арсений, видимо, тоже слишком увлечён его шеей, — простите, узлом, — чтобы обращать внимание на такую незначительную вещь как их конфиденциальность. — Мне в жизни не поверят. То, как Антона отрезвляет голос друга, выглядит смешно: он чуть не въёбывается в зеркало, резко отпрянув от недо-вампира, одёргивает рубашку ниже и в панике смотрит на столь же обеспокоенного Попова. Чёрт, чёрт, чёрт. Не чёрт. Смерть. Стоит с пластмассовой косой и чёрным капюшоном в проходе и смотрит ошалело. Явно за Антоном пришла в образе друга, а не наоборот. — Ты не так всё понял, — вкрадчиво произносит Арсений. — Да-да, говори, что ты вжился в роль, — уже в голос смеётся Дима. — Или стой… помогаешь Антону… ленточку развязать? — делая паузы после каждого слова для того, чтобы проржаться, говорит он. — Вообще-то… — пытается всё же оправдываться Попов, но это бесполезно. Зная друга, Антон уверен, ему это до конца жизни припоминать будут. И никакими аргументами ситуацию уже не спасти, это надо в такую комедию попасть! Вот чёртов Арсений, почему он не закрыл за собой эту грёбанную дверь на щеколду? Могли бы и дальше так стоять, урывая боязливые касания в полном уединении. Хотя их бы всё равно прервали рано или поздно. И уже неизвестно на каком моменте. Так что, возможно, умирающая со смеху смерть в дверях — меньшее из зол, как бы смешно не звучало. — Да блять, — тушуется Антон. И сразу же собирается, потому что это начинает уже медленно, но верно выводить. Саркастично выпаливает, не успев подумать лишний раз: — ну что ты хочешь от нас, а? Да, встречаемся мы, доволен теперь? Ну смейся-смейся! Антон оскорблённо дёргает плечом, когда видит, что Дима только громче хохочет с его возмущённого лица. Ну раз хочет — значит будет ему цирк. И так прифигефший от жизни Арсений не успевает даже сообразить что происходит, когда в волосы на затылке вплетается ладонь. Шаст, неизвестно чем ведомый, действует быстро: впечатывается в удивлённо распахнутые губы, прикрывая глаза и целуя с какой-то совершенно дикой смесью раздражения и наивной надежды. Хватается второй рукой за плечо Попова и сопит через нос, совсем не чувствуя отдачи или хоть намёка на ответ. Только руки на бока опускаются, слишком хорошо чувствующиеся под тонкой рубашкой, и то неясно чтобы придвинуть ближе или наоборот, потому что раньше, чем Арсений успевает выйти из оцепенения, Антон отстраняется. А Дима выдаёт в точно таком же ступоре обречённое: — Дошутился. Шах и нах, Позов.

***

В зале на столах уже и правда стояли бутылки, некоторые даже открытые. Было много еды: от пиццы, роллов, каких-то лёгких салатов, пирожков, до фруктов, печенья и прочих разных закусок. Почти всё это было сделано с какой-то изюминкой под тематику праздника. Но преобладали овощи, а если быть точнее — тыквы. Серёжа не врал про сумасшедшее количество работы, они висели повсюду. Да и такие мелочи вроде оранжевых трубочек в стаканах, светодиодной ленты по периметру комнаты, гирлянд на колонках, из которых уже вовсю валила музыка, тоже выглядели гармонично и добавляли всему вокруг сумасшедшей атмосферы. Антон в очередной раз восхищался чувством вкуса у девушек их коллектива. Наконец отмирая, он всё-таки входит в зал, совсем не летящей походкой направляясь за водкой. Ну или вином или даже тархуном, что первое под руку попадётся, лишь бы запить горький привкус своей дрянной шутки и протолкнуть ком из горла куда-то в желудок. — Шастун! — звучит через весь зал, только Антон обхватывает горлышко первой попавшейся бутылки. Нина, выставив указательный палец, уже готовая рвать и метать, летит к нему, оставляя в покое импровизационную стойку диджея, состряпанную из пары коробок друг на друге и ноута поверх всей этой не самой устойчивой конструкции. Антон пьёт. — Я же тебе сказала! Всего одно, мать евоную, поручение дала: ленту перезавяжи. Шош ты меня позоришь! Расстраивать Нинку вообще не хотелось: и так почти вся организация легла на её плечи, а он даже такую простую просьбу не выполнил, хотя с одним только его образом полчаса провозились. Но Антон в прострации и даже суть вопроса до него доходит далеко не сразу. — Оставь ты в покое бутылку! Что ж ты так хлещешь, это грушевый лимонад, а не коньяк, если ты планировал напиться… так, что уже случилось? — Я сотворил хуйню, — выдыхает Шаст, отрываясь от газировки. Действительно не помогает. А ведь Шастун сладкоежка: должно хотя-бы сколько то. — Теперь вижу, — со сложным лицом говорит она, и на непонимающий взгляд тем самым вытянутым указательным очерчивает в воздухе пространство возле Антоновых губ. — Смазанная помада выглядит как часть образа, конечно, но я то помню, что наносила её ровно. Что ты сделал? С кем? Антон отмахивается и, проводя тыльной стороной ладони по губам, хватает бутылку чего-то уже явно крепче лимонада: по одному запаху понятно. — Можно музыку погромче сделать, уже вроде как почти все собрались? — он бегает глазами по всем в помещении, где оказывается народу слегка больше ожидаемого: разрешено было приводить и друзей-знакомых вне их группы, с условием самим найти всё для согласованного образа и притащить что-то из еды. Антону поднять взгляд и на Нину теперь стыдно — одним человеком, что в курсе его сегодняшнего позора, больше. — Да, иди отдыхай, — слышит Шаст и благодарит небеса за таких понимающих друзей, прежде чем приложиться к бутылке и побрести в сторону диванов. Вечер всё же проходит классно. Когда с приготовлениями становится окончательно покончено, а в тусовку втягивается и сама Нина, вместе с остальными девчонками, начинается настоящий движ. Плейлист был подобран шикарно, почти каждой новой запускающейся на колонках песней все — кроме соседей, наверное, — были довольны, а некоторые даже визжали от радости, услышав знакомые, любимые и просто популярные треки. Танцы под мерцание рыжих гирлянд, светодиодной ленты, диско шара, заказанного с алиэкспресс и кое-как прицепленного к потолку — всё как в настоящем клубе. Звон стеклянных стаканов, упавшие на пол трубочки, смех, разговоры, костюмы. Кто-то сыпет на всех вокруг разноцветные конфетти, а кто-то изрядно набуханный проливает мимо стакана алкоголь. Всё это плывёт и рябит в мутных зелёных глазах, хотя пил Шаст не так много. Наверное. А вот танцует предостаточно. Ну как танцует — прыгает и дёргается в бит с изяществом и грацией варёной картошки. Но под любимую музыку отжигает как может. Даже вспоминает пару месяцев в танцевальном кружке в пятом классе, куда его зачем-то записали родители. Но в основном двигается как чувствует. Радуется лишь одному: с Арсением они весь вечер не сталкиваются. Антон искренне надеется, что не испортил ему своей глупостью праздник, настроение и в целом этот день, и тот где-то в другом конце зала так же активно напивается и тусуется, может даже похлеще, чем он сам. Просто подальше от его персоны. И естественно уже позже, в перерыве от ярой тусовки под быструю музыку, врубают самый дешманский и банальный медляк, чтоб немного перевести дух. Все немного успокаиваются, а Антон плетётся к диванам с устало-пьяной улыбкой расталкивать заскучавшего Поза с вином или ягодным соком в руках, который тот медленно потягивает через трубочку. — Иди Катьку приглашай, Поз, ну, — подначивающе толкает плечом и садится рядом. Тыкает схваченную с ближайшего столика трубочку в его стакан, пробуя: всё-таки вино. Дима ломается с полминуты и всё же встаёт, передавая стакан другу. Решается хотя-бы попробовать после невероятно мотивационного аргумента от Антона «хуже чем я ты сегодня точно не опозоришься». Но почти сразу опускается обратно, резко забирая и осушая стакан до дна. Ловит шокированный взгляд и машет куда-то в центр танцпола, поясняя: — Твой вампир уже околдовал своими чарами моего ангела. Шаст понимает о чём речь, но всё же не сдерживается и поднимается, вглядываясь туда же, где на самом центре, между слегка расступившейся толпы, вполне гармонично выглядит и танцует эта грёбаная парочка. Арсений весь в чёрном со своей так красиво растрёпанной шевелюрой, при каждом шаге которого сзади элегантно развивается чёрный вампирский плащ, и Катя с легко завитыми кончиками волос, белоснежным нимбом над головой, что крепится на какой-то поразительно тонкой, но крепкой проволке, с бело-кровавыми крыльями и платьем. Нашли, блять, друг друга. Попов, видимо чувствуя своей тонкой вампирской чуйкой прожигающий взгляд, смотрит в его сторону и сжимает на тонкой талии девушки руку, двигая ближе и кружа их в умелом вальсе. — Пойдём, что-ль и мы потанцуем? — со вздохом опускается обратно к другу на диван раздражённый и грустный Антон. — Фу, Шаст, отвянь со своими приколами, я ещё от твоего прошлого не отошёл! Дай пережить и принять, — кривится Позов, скорее в шутку, но танцевать действительно не рвётся: откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза. — Да я тоже, Поз, я тоже.

***

С Арсением они всё же пересекаются, но уже ближе к ночи, когда многие, кто не в состоянии стояния и точно не смогут сегодня вернуться домой, разваливаются и засыпают на диванах, полу или, собравшись с силами, доползают до комнат, где есть нормальные кровати. И только бардак остаётся напоминать о былой энергичной тусе, да заядлые трезвенники на танцполе, которые ещё вяло, но подтанцовывают выкрученной до минимальной громкости на колонках музыке, между делом, а вернее — поверхностной уборкой: генеральная будет завтра, а пока можно и отдохнуть, не портя себе впечатление от такого дня. Или как эти герои-труженики заняться чем-то не слишком сложным. Арс подходит к дивану, где уже второй час в развалку дрыхли Дима и Антон, тянет второго за руку, поднимая сонное тело на ноги из полусидячего положения, из-за чего Поз, лежащий головой на чужом предплечье медленно сползает вниз, так и не проснувшись. Шастун растерянно хлопает ресницами, только продрав глаза и пытаясь устоять на ногах. Он конечно уже малость протрезвел и вполне себе мог идти не шатаясь и без чужой помощи, но так резко его ещё не будили — аж голова закружилась. — Выспался? А теперь пошли, — приказыват с такой интонацией, будто собирается его по прибытии минимум как следует отодрать. Антон фокусирует наконец взгляд на непроницаемом лице напротив, пока его руку перекидывают через крепкие плечи, а после резко подхватывают под коленями, поднимая. Шастун от неожиданности не своим голосом высоко взвизгивает, привлекая пару-тройку ленивых взглядов. — Куда?! — удивлённо оглядывается он, но только крепче вцепляется, обвив руками шею: лучше не брыкаться, пока оба не упали в кучу мусора, конфетти, сладких пятен напитков и всего остального, что ковром застелало пол. — Поговорить. Шастун не спорит: сон как рукой снимает, стоит вспомнить, что он успел сотворить ещё на трезвую голову. И всё же он пытается вразумить Арсения, пока тот перехватывает его поудобнее и несёт в какую-то комнату. Пытается жалобным тоном отговорить, напоминая, что сейчас явно не лучшее время и место для разборок, что оба пьяные в хлам, что Арсений надорвется его таскать, в конце то концов, он и сам может дойти! Но на всё получает красноречивый игнор. И вот теперь реально становится страшно до жопы. — Прибыли, — спускает его на пол перед дверью в ту самую комнату, оборудованную под гримёрку, и, отворив её, вталкивает Антона внутрь. В полной тишине звучит щелчок задвижки. Свет Арсений не включает. И слава богу, потому что тот сильно резанул бы по глазам после нескольких часов в полумраке. Шаст стоит и боится пошевелиться, словно на допросе, а фонарей, светящих в незашторенное окно, хватает, чтобы видеть всё то же серьёзное лицо Попова, складывающего руки на груди. По правде говоря, со своим гримом, клыками и поднятым воротником в полумраке он выглядит действительно устрашающе. Но разговор так разговор. — Арс, честно-честно, я вообще не специально, да я в щёку сначала хотел! И ну это… — икает пьяно, ойкая, и продолжает с тем же запалом: — чисто чтоб Димке на зло. Я не подумал, ну хуйню сделал, да, но что теперь… извини, извини пожалуйста, не злись. Хотя нет, лучше злись, ори на меня, не знаю, но не стой ты молча как истукан, я же не понимаю, что ты хочешь! — То есть… хочешь сказать, что в зале просто так на меня пялился, пока я подружку твоего Димы танцевал? Антон затыкается, когда твёрдый голос перебивает его скомканный лепет. И открывает-закрывает рот как рыба, которую цунами вынесло на берег — она ещё и в ахуе. — Хочешь сказать, — шагает ближе, а Антон настолько в шоке, что даже не отступает назад, хотя энергетика у Арсения бешеная, стоило бы побоятся, — что я не замечаю? И не ловлю на всех репетициях твои глаза? Не вижу как ты улыбку сдерживаешь, закусывая щёку, когда я тебе твой «какобычно» таскаю, — да, Антон как-то ляпнул ему, что так называет капучино в своей любимой забегаловке, и он подхватил, — или когда поддерживаю шутки Поза про то, что мы вместе? Ты просто так лезешь обниматься в любой радостный момент со мной в первую очередь? Просто так совпало, что смеёшься с моих шуток громче всех, что поддерживаешь все мои идеи касательно КВН? — но тут Антон готов возражать: все они действительно хороши. И шутки и идеи. И Арсений. — Ты же чистый лист, Шаст, по тебе всё сразу видно. — Да я… но я… — Говори, — не терпящим возражения голосом требует Попов. — Это всё ты виноват, — пыхтит Шаст. — Ты приехал из своего Питера, весь такой загадочный, бесюче-идеальный, одинокий… Антон только сейчас задумывается: а одинокий ли на самом деле? Может у него в Питере были отношения, да и почему были, может и сейчас есть? Интернет никто не отменял, да и не так уж это и далеко, вполне себе можно встречаться, живя в разных городах. Такой Арсений и свободный? Что-то из ряда фантастики или невероятного везения. Шаст на секунду представляет насколько же при таком раскладе подставил своей глупостью Попова и продолжает уже менее уверенно и даже виновато: — Весь такой красивый, идейный и талантливый, блин. Прав был Дима, я как в сериале оказался. Только я не какая-нибудь последняя в школе серая мышь, а ты не запал на меня с первых секунд, пытаясь добиться. Но если тебе надо было это услышать: да, я влюбился. Извини. — Как приехал, так и уеду, — слышит Антон и какая-то призрачная надежда на ответные чувства меркнет: слишком сухо. Не сказал бы так человек, который ждал признания. — Даже не факт, что год закончу тут. Шастун отворачивается, понимая, что догадки его скорее всего верны. Теперь Арсений ещё больше ждёт, когда сможет вернуться к своей… девушке? Наверняка Антон и здесь налажал, совершенно не подумав, что причина кризиса его ориентации, может и в душе не подозревать о том, что ей является и даже ничего общего с этим не иметь. И объяснение почему он не отвечал на флирт ни одной девушки в окружении тоже теперь кажется Антону очевидной: он занят. Шаст смотрит в окно, где во дворе привычные тусклые фонари освещают двор, ветки дерева почти бьются об стекло, качели на детской площадке мерно покачивает ветер. И снег. Первый снег пошёл. То ли от выпитого за вечер алкоголя Антон не силён сдерживать эмоции, то ли от действительно сильно царапнувшего по душе осознания, что он самолично и разрушил хрупкую иллюзию, в которой жил последнее время, в уголках глаз приступает влага. Шаст чувствует это мерзкое осознание: он моргнёт и слёзы уже окажутся на щеках. Так же как моргнёт, а Арсений уже в родном Питере исполняет мечту, поступив в театральный, а из зала на него он уже не глянет, тщательно сдерживая льющееся через край восхищение. — Так и закончим? А что-то начиналось? — Сериалы так не заканчиваются. «Но мы ведь и не в сериале» — повисает в воздухе. Антон непонимающе хмурится и оборачивается, когда Арсений уже сократил расстояние между ними до минимума. Он хватает ладонями его щёки и прижимает к своим губам как-то отчаянно-крепко. Антон закрывает глаза, из которых сразу слетают пара капель по чужим пальцам, падая в объёмный воротник рубашки. Плачет и целует в ответ. Острые накладные клыки слегка колют, когда Арсений с упоением перехватывает то нижнюю то верхнюю его губы и, улыбаясь, сразу зализывает языком. Антон тает быстрее, чем тонкий слой первого снега солнечным утром. Мажет своими припухшими и дрожащими губами в ответ и руками хватается за чужие, чтоб не упасть. Стоп, улыбаясь? Антон, отрывается и смотрит ошалело на сразу бросающуюся в глаза чужую улыбку. Вот же актёришка поганый, это Шаст себе всё зря накрутил сейчас? Он всё это время просто строил серьёзные гримасы, чтобы на нервы подействовать? — Козёл, зачем был нужен весь этот цирк? — стонет обижено Шаст, стирая с лица вместе с солёной влагой добрую порцию штукатурки. А как сейчас размазана помада… Если даже на Арсении при, откровенно говоря, хреновом освящении она блестит и выделяется красными мазками на губах, то что с его собственным лицом — представить сложно. — Ты сам как-то сказал, что мне нужно покорять арену цирка. — Злопамятный козёл. — Каюсь, перегнул. Антон только рукой машет — это же Арсений. — Я сам себя накрутил, пересрал и… разревелся даже. Выгляжу, наверное, отвратительно, прости. — Нет, это я идиот. Но в какой-то момент правда осознал, что… я же уеду всё равно под конец года. И возможно зря паникую, но ты не захочешь оставлять свою жизнь здесь. А отношения на расстоянии… это сложно, дорого и с моей, да и твоей, будущей нагрузкой в институте — почти невозможно и бессмысленно. А ты можешь просто решить не оставлять родной город и имеешь на это полное право. А потом понял: к чёрту. Мы хотя-бы попробуем сейчас и решать что дальше тоже будем вместе. — Ты строишь планы так далеко, — удивлённо и тепло говорит Антон: Арсений видит его в своём будущем не просто как друга и настроен, кажется, тоже серьёзно. Шастун переминается с ноги на ногу и, поразмыслив полсекунды, обнимает. Кладёт подбородок на Арсеньевкое плечо, прижимаясь тесно-тесно, и чувствует руки на спине, что двигают ещё ближе: наверное, в самое сердце. На поражение. И снег за окном летит, обрывая остатки жёлтых листьев с деревьев, отбеливая серые крыши домов, застелая лобовые стёкла стоящих на парковке машин, на которых радостные дети и подростки, выбежавшие глянуть на первый снег, рисуют сердечки. Где-то там в глубине ночного Воронежа за них наверняка напишут «А + А». Антон фыркает: фу, как банально. Наверное это передаётся через поцелуи. Не разрывая объятий, Арсений начинает покачивать их, будто в танце, и, только выслушавшись, Антон улавливает: в зале действительно снова тихо заиграл медляк. В сон не тянуло от слова совсем. От пережитых эмоций, от настоящего урагана в груди, и наверное от того, что он только недавно проснулся. Губы приятно саднило. И пришло осознание, что теперь у него есть человек, которого можно целовать абсолютно всегда, когда захочется. И это вдобавок его самый красивый и любимый актёр. Арсений отлипает и улыбается, протягивает ладонь, ожидая пока Шаст вложит свою, и утягивает в танец. Музыку слышно еле-еле, но ритм Антон ловит быстро и доверяется ведущему их Попову. Тот танцует его по комнате, подсказывает самые простые движения и кружит вокруг своей оси, заставляя обоих расплыться в глупой улыбке: со стороны точно выглядит смешно, но какая разница. Арс дёргает ближе к себе за руку, после очередного вращения и на финальных аккордах наклоняет его над полом, держа за плечи, пока Шаст цепко обхватывает шею. Тоже неуклюже и забавно, но это совершенно перестаёт волновать, когда тот склоняется, тыкаясь губами в губы и носом в мягкую щёку. А после поднимает его резковато, так, что у Антона голова вновь чуть ли не кругом идёт. И целует настойчивей, получая такую же нетерпеливую отдачу, пока руки лезут на талию, кажется совсем тонкую под такой объёмной тканью рубашки. И ниже. — Арс, — задушенно шепчет, — услышат же, не надо. — Музыка в зале ещё играет, в комнатах все уже спят… Безумно хочу тебя, Шаст, но если ты не готов… — Завали, — и сам лезет под чужую одежду, забив на всё: он слишком хочет. Скидывает на пол плащ, мельком задумываясь как Арсений в нём не запарился за весь вечер, рубашку с грёбаными тугими пуговицами расстёгивает, тянет пальцы к полоске ремня, но их быстро перехватывают, закидывая обе руки себе на плечи. Подхватывают под задницу, поднимая и через пару шагов куда-то в глубь комнаты опуская на кожаный диван, что сразу холодит спину. Арс упирается коленом между его разведённых ног, наклоняется и целует, впервые пробираясь языком в рот. Шаст сипит приглушённо, всеми силами стараясь не налажать: так целоваться он не умел, даже на помидорах не тренировался. Разочаровать совершенно не хотелось. Но из тревожных мыслей вырывает беззлобный смешок: — Не напрягайся. С лёгким смущением, что пробивается даже сквозь помутнённый алкоголем рассудок, Антон смотрит как его раздевают. Сам он был аккуратен и немного скован, Арсений же нетерпелив. Совсем не жалея чужую вещь, запарившись расстёгивать мелкие пуговицы где-то на середине, рвёт её, так, что ткань трещит и те самые крохотные прозрачные пуговицы сыпятся в разные стороны. Шаст сглатывает шумно, но это едва ли помогает: во рту пустыня. Рубашку с него Арсений стягивает и закидывает себе на плечо, пока разбираться с застёжкой на штанах. Когда они оказывются перекинутыми через спинку дивана, — даже не на полу, чёртов перфекционист, — он хлопает по бедру и командует: — Приподнимись. Шаст, мало что соображая, слушает томный голос над собой и в руки его отдаётся беспрекословно. Под пояс стелят сложенную вдвое рубашку и становится приятнее, чувствительную разгорячённую кожу там больше не холодит обивка дивана, и когда с ног стягивают боксеры, он спокойно остаётся лежать. Расстёгнутая чёрная рубашка на Арсеньевских плечах смотрится слишком горячо, поэтому Антон не тянется её снимать. Но и бревном не лежит: приподнимаясь на локтях, изворачивается, пытаясь рассмотреть на столе что-то, чем можно было заменить смазку — плевать в себя он не позволит, увы, даже Арсению. Даже в такой ситуации. — Отцовское наставление на все вечеринки с алкоголем таскать в карманах презики ещё никогда так не выручало, — посмеивается Попов, выуживая из джинсов квадратный пакетик и целуя оробевшего Антона во взмокший под чёлкой лоб. — Всё хорошо? — Да, подай косметичку пожалуйста, — остаётся надеется, что хоть там что-то найдётся. Антон делает себе в голове пометку извиниться перед Ниной, за то, что слегка пришлось порыться в её вещах или сложить всё точно как было, чтобы не объясняться в какой ситуации ему они пригодились. — Это ищешь? — Арсений довольно улыбается и сразу вытягивает из неё тот самый увлажняющий крем для рук, который Антон уже видел пока его красили. — Оно, — выдыхает с облегчением Шаст и ёрзает. Атласная рубашка неудобно елозит по кожаному дивану, и он обхватывает Арсения ногами, чтобы не скользить вместе с ней и быть ближе. Арс снова целует в губы так — влажно, распаляюще, напористо, сплетаясь с ним языками, потому что сдерживаться сложнее без преувелечения с каждой минутой. Антон сам уже возбуждён до предела, дышит тяжело и больше не парится ни над тем как выглядит со смазанным гримом, ни над тем, что лежит нагим и полностью открытым перед другим парнем, ни над тем, что их всё-таки могут услышать. Слишком правильно, горячо и необходимо, чтобы он думал о таких мелочах. Арсений не переспрашивает готов ли он и хочет ли, потому что только слепой не заметил бы желания, кое овладевает Шастуном в этот момент. Прерывается на минуту, чтобы отложить ненужный пока контрацептив и выдавить из тюбика крем. Разогревает его на пальцах и подцепляет Антонову ногу под коленкой, отводя в сторону. Шаст жмурится, напрягаясь всем телом и дышит часто. — Мой мальчик, — с невыразимой нежностью зовёт он, — смотри на меня. Антон отрицательно вертит головой и чувствует поцелуи, рассыпающиеся по лицу: в холодный кончик носа, за ухом, в лоб и в закрытые веки с дрожащими ресницами. А после и в шею, игнорируя горящие уже губы, которые Шаст сжимает, чтобы не забыться и не начать стонать. — Не могу смотреть… когда ты… такой… — с придыханием тянет Антон. — Намёк понят. — Какой нам… ах-х, Арс, блять! Резко отстраняясь, почти вставая с дивана, Арсений, хватает за предплечье и переворачивает его на живот. Поправляет сползшую под ним рубашку и снова накрывает собой, целуя в загривок. — Я не об этом говорил, — вымученно улыбается Шаст, но не спорит. Возможно так и правда будет легче, а Арсений не будет смущать его каждым своим облизывающим взглядом. Утыкается лицом в сложенные перед собой руки и вертит бёдрами, на которых удобно устроился Попов. — Давай уже, я готов… мгх, — Арсений шлёпает его, заставляя закусить руку, сдерживая стон. И добавив из тюбика побольше крема, мажет между ягодиц. Антон выгибается, когда внутрь скользит первый палец и чувствует поглаживания на лопатках, мягкие, заботливые. Лицо горит, а дыхание сбивается напрочь, но прекращать не хочется. И говорить тоже, поэтому когда Арсений уточняет: — Порядок? — Антон только мычит что-то невнятное и просит продолжать. Укладывается пылающей щекой на холодный диван и теперь этот контраст приносит только удовольствие, как холодное полотенце на лбу при горячке. Растягивают его долго и умело: пальцы внутри разводят, плавно толкая глубже, массируют наружние стенки, нашёптывают какие-то нежности и мнут, поглаживая, поясницу и всю спину до плечей, отвлекая. И это наверное самое приятное: Антон вообще не помнит, чтобы ему когда-то кто-то делал массаж, кроме излишне мягких маминых «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы» в детстве и жёстких лечебных процедур в городской поликлинике. А руки Арсения — идеально. Он как будто чувствует куда стоит надавить и где погладить, и напряжённая от прогиба талия уже не так тянет. Шаст, разомлевший от ласк, не сразу слышит как расстёгивается чужая бляшка ремня, ширинка, рвётся упаковка презерватива и как выдавливается ещё одна порция крема. Но когда пальцы осторожно убирают, догадывается, что произойдёт дальше. Взглядом выхватывает как Арс опирается на подлокотник, в который Антон сам почти вжимается макушкой и как трепетно целуют в плечо. Арсений проезжается членом меж ягодиц, размазывая влагу по промежности, опускает руку и слегка приподнимает чужие бёдра, проводя по его напряжённому вздыбленному члену, уже истекающему смазкой на рубашку. Кажется, нужно будет сказать, что Антон её потерял и купить новую — слишком много она повидала за сегодняшний вечер. Шаст, опираясь на локти, но не поднимаясь, сам толкается в обхватывающую его член руку и задницей в пах заодно. Арсений кусает его за мочку уха, лижет широко за ним и спускается к шее, присасываясь как настоящий вампир в полнолуние. Клыки очень способствуют такой фантазии и Антон только сильнее заводится, чувствуя лёгкие, но на грани боли укусы. Изгибается, сильнее прижимаясь к нему спиной и распахивает губы в немом стоне, когда Арсений оттягивает упругую половинку и подставляет головку, с оттяжкой входя внутрь. Шаст, ахуев от жизни и размеров пиздеца, свалившегося на его задницу, всё же стонет в голос, но рот быстро прикрывает чужая ладонь. — Умничка, только тише… сильно больно? — хрипит низко, но замирает, давая привыкнуть. Принимает за «терпимо» неразборчивое мычание в ладонь, вновь покрывая поцелуями плечи, лопатки, шею и всё, до чего только дотягивается. И, стоит Антону, расслабившись, принять его до конца, оба стонут в унисон. Туго, но мокро и скользко, что позволяет, немного привыкнув, выйти и увереннее толкнуться до самых яиц и звёзд перед глазами. Арсений убирает руку с чужих губ, позволяя наконец щедро втянуть воздух ртом, но ненадолго: зубами вцепляется в ленту на изящной шее, оттягивая и тем самым слабо, но придушивая, — будто за шкирку тягает котёнка, в самом деле. И снова выходя, плавно, с охватывающей всё тело негой, погружается обратно. — А-арс, ещё, — тянет, чуть ли на захлёбываясь, когда из всех разом свалившихся чувств, точно и ярко ощущает как член внутри давит на особо чувствительную и приятную — мягко сказано! — точку. Антон аж сгибает ноги в коленях, нетерпеливо надавливая пятками на его поясницу и вновь стонет несдержанно. Арсений повторяет, и Шаст ловит какой-то запредельный кайф, окончательно отвлекаясь от тянущей боли. Мелкие светлые волоски на теле встают дыбом, по рукам и до макушки всё осыпается мурашками, и Антон не сдерживает протяжного гортанного стона. Становится до одури хорошо, даже не верится, что так бывает, каждой клеточкой тела получать удовольствие и жаждать просто жизненно необходимых сейчас касаний. Попов отпускает ленту, выпрямляясь, и, наконец двумя руками уперевшись в подлокотник над головой Антона, начинает размашисто и часто вбиваться под нужным углом внутрь, без преукрас, трахая. Как дорвался. Антон кусает кулак, чтобы хоть как-то заглушить себя, пока собственный член так приятно трётся об скользящую по дивану вместе с ним ткань рубашки, а сзади всё хлюпает, давит на самые чувствительные места и приятно распирает. Хочется не то что застонать — взвыть. Заколки почти все слетают с волос и так изрядно сползшие по прядям за вечер, а пот с чёлки капает на нос и дальше, оставаясь соленым привкусом на губах. Оченно хорошо. Он выставляет перед собой руку, чтобы не биться об подлокотник давана головой, пока его безжалостно втрахивают в этот самый диван. — Добавь… мх… смазки, Арс… Попов немного тормозит. Снова нежничает, и от таких контрастов Шастун буквально с ума сходит. Он лижет его покусанные губы, в щёку мокро целует, шепчет что-то ласковое на ухо и там же клыками аккуратно прикусывает. Двигаясь совсем медленно, но точно: на каждом движении бёдрами не хило так подбрасывает. — Сейчас, — тянется к столу за тюбиком, вынимает член, распределяя по разгорячённой плоти прохладную субстанцию, и вводит снова, шлёпая по оттопыренной заднице, чтоб Антон под ним расслабился. Последний раз чмокнув за ухом, снова толкается глубже и хватает за волосы, отнимая кучерявую голову, которая похоже уже прилипла щекой, от диванной обивки. И поставив руку рядом с Антоновым плечом, склоняется ещё удобнее к шее, оставляя новую партию своих следов, даже не задумываясь о том, как завтра они будут объяснять это всей их честной компании. Снова возвращается к покрасневшему уху, постанывая в него от приближающегося оргазма, когда всё обостряется и становится чувствительным до предела: стенки обволакивают слишком крепко, пот капает с кожи слишком щекотно, и весь Антон под ним слишком-слишком. Хотя это в любое время так. И когда Шаст, чувствуя этот напор, сам кончает, сладко зажмурившись и с облегчением простонав, а рука Арсения с волос перемещается на его шею, чтобы вжать в себя целиком: становится лучше всего. Арсений ловит салюты под закрытыми глазами, прикусывает где-то у излома шеи и валится уставше на и так тяжело восстанавливающего дыхание Шастуна. — Я хочу пить, — ворчит тот снизу, только сейчас вспоминая про пустыню во рту, будто не он считанные минуты назад выгибался и хрипел в экстазе, думая, что ещё неделю точно не сможет встать и даже нормально говорить вслух. — Дай мне пару минут, я принесу. — Не надо, я сам, — кряхтит он, — тут где-то бутылка была с водой. Арсений нехотя выпускает Антона, и сам, собравшись с силами, поднимается следом, обтирая окончательно испорченой рубашкой диван. Собрав все разводы и влагу на нём, кидает вещь в стоящее в другом конце комнаты мусорное ведро, вместе с использованным контрацептивом, обещая себе на общей уборке завтра первым делом вынести его и не травмировать Серёже психику. Хотя наверное того мало волнует кто с кем спит. Главное, чтоб он выспался. Арсений потягивается, разминая мышцы и хрустя затёкшей шеей. Ещё бы зарядку начал делать, ну точно дед, – думает Антон, залипая на хорошо сложенный пресс и фигуру, виднеющуюся под распахнутой рубашкой. И сам упирается рукой в бок, чувствуя как тянет в пояснице: дошутился. Открывает найденую бутылку, щедро хлебая из неё прохладную воду и прикрывая от удовольствия глаза. Когда Шаст возвращается, Арсений уже в развалку лежит на диване, приглашающе раскинув руки. Он забирается следом, кое-как умещаясь, и, будто коала, обхватывает руками и ногами, чтоб не скатиться назад и не рухнуть с края, пока голова так удобно устраивается на Арсеньевком плече. — Вот теперь можешь спать, Антоша, — своим доставучим, дразнящим тоном довольно произносит тот. Забирается в растрёпанное гнездо на голове Шастуна пальцами и массирует кожу головы, за ухом гладит, у виска и по скуле, как будто и не выбесить его здесь пытается. И голую спину его поглаживает по выступающим позвонкам, потянув откуда-то со спинки дивана свой плащ, — повешенный туда минутой ранее, — и укрыв их обоих. — Какой же ты всё-таки кретин, — Шаст обречённо улыбается и замёрзшим уже носом мстительно тыкается в его шею. Так сериалы тоже не заканчиваются. Но они и не в сериале. Да и всё только начинается.