Наше лето

Утро добрым не бывает. По крайней мере для Поручика, которого в данный момент пытаются вытащить из спальника. Кто-то над его ухом бормочет что-то неразборчивое. Видимо, пытается словами тоже воздействовать на Щиголева. Но он слишком ценит свой сон, отчего посылает будящего в пешее эротическое. — Не ругайся, идиот! Там вожатые снаружи ходят, — шипит на него знакомый голос. Александр все-таки разлепляет глаза и поворачивается, чтобы увидеть рядом с собой сидящего Леонтьева, неловко поправляющего очки. Шура ворчит, ноет что-то про то, что никуда не хочет, и скрипит, как старая дверь. Саша смеется сдавленно, вынуждая Поручика все-таки выбраться из спальника и начать одеваться. — Нам обещали на речку сходить через пару часов, так что заранее готовься, — Леонтьев начинает собирать свои вещи. Палатка двухместная, жить Сашам друг с другом проблем не составляло. Тем более, они спокойно сходились темпераментами и дополняли друг друга. И слишком много их связывало. Шура высовывается наружу, мельком оценивая происходящее вокруг. Дети понемногу просыпаются, вновь включая режим гиперактивности, вожатые поднимают воспитанников и морально готовятся к новому дню, пока дежурные сидят у костра и готовят еду. Щиголев получает легкий тычок в спину, что вынуждает его втянуть голову и обернуться. — Давай, либо лезь вглубь, либо наружу, — ворчит Саша, ожидая возможности выбраться. Шура, оценивая свой приятный внешний вид, решает выйти. Лучше пораньше успеть умыться, чтобы потом не выстроилось очереди. Для того, чтобы провести мыльно-рыльные процедуры, надо было помучать умывальник, представляющий собой перевернутую пятилитровку, привязанную в дереву, в которой стоило чуть чуть открутить крышку, и вот, пожалуйста, тебе вполне солидная для палаточного лагеря разработка. Щиголев успевает к нему быстрее, чем орава маленьких детишек, наскоро брызгает водой на лицо и чистит зубы. Теперь он еще больше похож на взъерошенную сову с полотенцем на плечах. Леонтьев, при виде такого парня, нежно улыбается. Он подходит ближе, обнимая и прижимаясь к юноше. В лагере это было обычным делом, все тут были словно одна большая семья, поэтому подобные действия никогда не вызывали подозрений. Шура треплет парня по макушке, тихо посмеиваясь и призывая пойти поесть. На завтрак дежурные решили организовать простую кашу на воде, но сделана она была всегда так по особенному, что выходило донельзя вкусно. Саша обожал каши в целом, когда как Поручик сильно такую пищу не жаловал. Он вообще к еде был привередлив, но в таком месте у тебя нет выбора. Да и это было гораздо вкуснее, чем готовила дома его мама. После завтрака, как и было обещано, вожатые отряда собрались отводить их на речку. Речка для ребят была отдельным местом силы и безумной любовью. Можно было круто попрыгать с берега, оставляя на воде россыпь волн, брызгаться в девчонок, некоторые из которых смешно визжали, но после атаковали в ответ, а после всем вместе поиграть в какую-нибудь игру на берегу. Казалось бы, что они были самыми старшими, но тут резвились всегда как дети. Щиголев аккуратно трогает водную гладь ногой, слегка морщась от прохладной температуры. Леонтьев уже давно запрыгнул в речку, отправившись играть с другими в водный волейбол. Еще один вид развлечения. Шура слышал отчаянные крики с разных сторон, громкие всплески воды, когда кто-то падал, и изредка мат. Но за такое провинившийся получал по шапке моментально, в наказание его вытаскивали из воды и оставляли на берегу до конца «мероприятия». Поручик все еще набирается сил залезть в воду, подначиваемый парой девочек, которые не питали энтузиазма к спорту и просто плавали у берега. — Ну чего ты тут, несчастный? — рядом материализуется Саша, с интересом наблюдая за мучениями старшего. — Иди лесом, а, — ворчит Щиголев и садится на край, шумно выдохнув и погрузив ноги в воду. Осталось только опуститься туда и самому. Но Ренегат никогда терпеливостью не отличался. Он резко хватает парня за ноги, рывком стаскивая в воду. Шура смешно барахтается, после чего, нащупав дно, вскакивает и начинает прыгать на месте, причитая, как ему холодно. Леонтьев смеется заливисто, пока на него глядят исподлобья, и не сразу понимает, что взгляд этот далеко не добрый. — «Му Му» читал? — хрипло спрашивает Поручик. — Читал, а что? — Саша не понимает прямого намека на месть. — Так вот, псина сутулая, сейчас топить тебя буду. С этими словами Щиголев набрасывается на юношу, развязывая шуточную войну. Они плескаются, толкаются, пытаясь опустить другого под воду, кричат и смеются. У них это было в порядке вещей. Без причинения боли. Как только кто-то из них понимал, что другой перебарщивает — щипали или кусались, давая понять, что зашли слишком далеко. Поручик вновь ловко опрокидывает Сашу через плечо, тот с громким всплеском погружается под воду, но тут же всплывает, вскрикивая. Прыгает на одной ноге, тут же направляясь к берегу. — Что случилось? — поначалу довольно скептически относится к ситуации Шура, думая, что Ренегат вновь переигрывает. Но когда тот выползает на берег, а из ступни его торчит стеклянный осколок, пока в кристально чистую реку бегут ручейки бордовой крови, понимает, что дело серьезное. Вожатые так же оперативно реагируют, подлетают и начинают расспрашивать, спешно собираясь обратно в лагерь. Других детей понемногу выгоняют из воды, пока один из воспитателей вместе с Шурой наскоро перевязывают одеждой ногу Саше. Щиголев накидывает на себя лишь футболку и надевает кроссовки, договариваясь с вожатой, которая останется, чтобы та забрала их вещи, и подхватывает на руки Леонтьева. — Ты с ума сошел? Я и так могу дойти, отпусти, Шур, — Ренегат начинает суетиться в чужих руках, понимая, что парню будет тяжело его нести. Да и стыдно как-то. — Не можешь, и не ерзай, а то грохнешься на землю, — отрезает Поручик, не давая и шанса на высвобождение. Саше остается лишь обхватить чужую шею и прижаться мокрым телом к груди юноши. Он забивает на стыд, ему до ужаса приятно, что Щиголев заботится о нем. По приходу в лагерь медсестра, обработав рану, извлекает кусок стекла и бинтует ногу Леонтьеву. Тот, проигнорировав просьбу поменьше двигаться, все также активен весь оставшийся день, но Поручик контролирует его, не дает перенапрягать ногу. — Блин, Шур, ну мы ж детьми и не с такими ранами выживали, чего ты мне тут устраиваешь тюремный надзор, — в очередной раз взывает к справедливости Саша, сидя на бревне у костра, пока остальные готовятся к вечерним посиделкам. — Дитем у тебя не было меня рядом, так бы я и тогда за тобой бдил, неугомонный ты мой, — смеется Щиголев и треплет парня по голове. Он поднимается, наказывая Ренегату сидеть на месте, чтобы принести гитару. К его возвращению костер уже вовсю горит, а Саша увлеченно наблюдает за языками пламени в нем. Для Леонтьева огонь всегда был стихией манящей, загадочной, и до безумия красивой. Он любил за ним смотреть. В руки суют гитару, и он отвлекается, поворачивая голову на подсевшего к нему Поручика. Саша был самым авторитетным «гитарных дел мастером». Оттого ему завидовали многие парни и восхищались девушки. Но он никогда не обращал внимания ни на тех, ни на других. Когда он пел, мельком он бросал взгляд лишь на Шуру. Тот слушал завороженно, наблюдая за каждым действием, за каждым вздохом и движением лица Леонтьева. Он восхищался. И был искренне рад, что Саша такой у него есть. И только его. Ренегат играл сегодня как популярные в лагере песни, так и свои, которые тоже вошли в общий репертуар и многие, кто учился играть на гитаре, имели на руках Сашины тексты и аккорды. Хотя первым, кто слушал все эти песни, всегда был Шура. Пение его сопровождалось изредка тихими разговорами других, или же стихами, которые хотели прочитать некоторые. Как собственными, так и известных авторов. И каково было удивление Леонтьева, когда после очередной песни поднялся Щиголев. — Шура?… Что читать будешь? — удивленно и тихо поинтересовался кто-то из сидящих рядом. — Пастернака, — коротко кинул он, устремив взор в небо, а после, прокашлявшись, начал. Любить иных — тяжелый крест, А ты прекрасна без извилин, И прелести твоей секрет Разгадке жизни равносилен. Весною слышен шорох снов И шелест новостей и истин. Ты из семьи таких основ. Твой смысл, как воздух, бескорыстен. Легко проснуться и прозреть, Словесный сор из сердца вытрясть И жить, не засоряясь впредь, Все это — небольшая хитрость. Он умиротворенно выдохнул и сел на место. А Саша сидел с открытым ртом, впав в некий транс и ступор, не в силах даже вспомнить, какую следующую песню его просили сыграть. Лишь спустя полминуты он продолжил, но в голове крутился лишь образ стоящего рядом с ним Шуры и читающего так чисто и искренне стихотворение. Когда свет от огня лишь немного освещал его лицо, и на нем можно было разглядеть эмоции, которые тот испытывал, когда читал. Словно делился чем-то сокровенным. Хотя Саша и сам понимал, кому было это посвящено. После вечерки Щиголев, ни говоря ни слова Ренегату, быстро куда-то смотался. Леонтьев остался в растерянности. Он решил подождать Шуру, но не был уверен, что тот вообще вернётся. Подошедшая медсестра спросила, как его нога, и предложила перевязать, пока у нее был с собой бинт и она не ушла спать. Закончив процедуру, она тоже оставила Сашу одного. Но долго скучать ему не пришлось, прошло порядка десяти минут, прежде чем Поручик вновь появился. В руках у него был плед и термос, а сам он широко улыбался. — Пойдем, — он потянул Сашу наверх, хватая его руку и двигаясь с ним куда-то вперёд к выходу с опушки. Они спустились по горке вниз, выходя на речной пирс. Тут купаться было нельзя, сюда обычно приезжали катера, но вид был просто волшебный. Особенно сейчас, когда солнце уже давным давно зашло за горизонт. Звезды на небе сияли яркими окнами, заставляя задуматься, кто в них живет. Луна отбрасывала завораживающую дорожку на водную гладь, словно по ней можно просто взять и пойти. Саша ахнул, проходясь по дереву и усаживаясь на краю пирса. На плечи его накидывают плед, а Шура устраивается под боком, грея чуть замерзшие руки об горячий термос. — Вожатый отпустил, не волнуйся, — заметив беглое беспокойство на чужом лице, поспешил успокоить Щиголев. Леонтьев облегченно вздохнул, укладывая голову на чужое плечо. — Ты так красиво читаешь… Почему ты раньше этого не показывал? — Саша с интересом поглядывает на старшего. — Не было как такового желания. А сегодня навеяло, — Шура глядит на небо, изучая мерцающие звезды. — Как думаешь, а звезды правда умеют слышать? — Леонтьев тоже смотрит вверх, наблюдая за небосводом. — Все возможно. Пока это не изучено до конца, но мы с тобой же верим в сказки, — через слова можно было услышать, что Поручик улыбается. — Тогда я хочу, чтобы звезды знали, что я люблю тебя. Щиголев тихо смеется. Он иногда поражается такой Сашиной детской наивности и легкомысленности. Но она ему нравится. Очень нравится. Он вдруг видит падающую звезду и выпрямляется, заставляя Леонтьева тоже вскочить. — Желание загадывай, Шур, — младший тоже успел увидеть чудесное явление. — Хочу быть всегда с тобой рядом, — вслух говорит Поручик, приобнимая юношу и слыша смешок с его стороны. Вместо ответа Саша поворачивается и утыкается губами в щеку Щиголева, чтобы потом последний перенял инициативу, завлекая в нежный поцелуй. Он прижимается лбом ко лбу Леонтьева, чтобы просто прикрыть глаза и посидеть с ним так порядка минуты. Им комфортно до невозможности. Они влюблены, так по детски, но так надолго.