Как засиять, если ты стал пеплом?

      Сборы дома прошли нервно — темпоритм и уровень ответственности у Хёнджина и Сынмина были совершенно разные. И пока последний нервно бурчал, первый так же беспокойно оббегал всю квартиру, боясь забыть что-то важное).       — Да что же ты так суетишься! — сидя на кровати ворчал Сынмин, наблюдая за бегающим Хваном.       — Немногим больше недели из тебя и слова не вытянуть было, а теперь без умолку на меня наседаешь! — возмущался Хёнджин, тут же получая лёгкий пинок по икре.       Поездка в такси была совершенно иной — Сынмин изначально сел вперёд, отправляя старшего с сумкой на задние кресла. Всю поездку оба молчали под тихий хруст пальцев младшего. Выйдя из такси, он быстро вытащил осторожно вылезающего Хёнджина и потащил за собой.       — С врачом я поговорю. — в приказном тоне произнёс Ким.       — Но Сынмини... — по началу Хёнджин хотел возмутиться — этот серьёзный шаг он должен был прожить сам, не скидывая ответственность на другого, как это было всегда. — Ты же не питомца к ветеринару ведёшь — я и сам всё скажу.       — Я не вижу разницы. — безразлично ответил Сынмин, вот только параллельно с этим его пальцы плавно перетекли с локтя на кисть, ослабевая хватку. — Но если ты понимаешь, что такое дефекты роговицы разной глубины, вплоть до перфорации, и сможешь говорить с врачом на медицинском языке, то хорошо.       — Хах. Амм. Говори ты.              Может Хёнджин и был недоволен, но благодаря настрою младшего успокоился. Он сам разговаривал с врачами когда только-только попал в больницу после нападения, но в основном это было в одностороннем порядке — понимать и что-то спрашивать в том состоянии он не мог. Да и это не было важным — в мыслях тяжело переваривалось известие о смерти матери. Поэтому всё проведённое время в больнице осталось в тумане. Может теперь Хван и корил себя, что не смог отстоять своё решение перед Сынмином и сдался, но утешением было то, что младший таким образом оберегал его и заботился. Хотя возможно, так же допускал Хёнджин, это был лишь показательный жест, что младший всегда будет выше, умнее и более важным из них двоих.       «Так уж и быть, сегодня уступлю. Нельзя же постоянно опускать твою гордость, хах.»       Успокоение было не долгим — через полминуты после того, как они подошли к стойке регистратуры, Сынмин отпустил чужую руку и подтолкнул ошеломлённого старшего прямо к окну, вставая позади. Хёнджин не сразу понял, почему именно его окликивают, но осознав, что Ким не собирается ни с кем разговаривать вместо него, постарался объяснить ситуацию. Вышло неуверенно, но довольно неплохо — их отправили в нужный кабинет. После врач, затем другой, медсёстры и прочий персонал — по всем вопросам в принципе договаривался только Хёнджин. Сынмин же всегда был рядом, словно тень. Это ощущалось как поддержка, конечно за исключением тех моментов, когда он толкал старшего по плечу за глупые вопросы офтальмологу и хирургу.       Перед операцией Хёнджин очень нервничал — мало того, что через полчаса ему предстояло лечь под нож, так ещё и врач не стал скрывать, что вероятность успеха не так высока, как ими планировалось. Да и единственный, кто мог его успокоить, без прощания ушёл.       Операция. Период восстановления. Промах. Неутешительные слова врача о том, что результата нет.       Через две недели новая операция. Период восстановления. Хорошие результаты. Вера. Промах.       Два месяца в больнице. Третья. Восстановление. Промах. Изжившая себя надежда.       Изначально врач говорил, что зрение вернётся не сразу, и только через некоторое время реабилитации Хёнджин сначала сможет различать свет и тьму, могут появляться цветовые пятна — то есть если в комнате доминирует красный цвет в мебели, обоях и прочем, то и Хван сможет увидеть красную пелену. После второй операции его зрение достигло этого, но на таком этапе и остановилось. Сынмин вкладывался в новую, не рассказывая ему, что за неё так же была доплата, пытаясь успокоить тем, что это должен быть комплекс операций и всё идёт по плану. Но Хёнджин чувствовал, что младший врёт. Напряжение перенеслось и на него самого в пятикратном размере.       И вот, на утро перед четвёртой, последней операцией.              — Ты куда, Сынмини? — взволнованно спросил Хёнджин.       — В университет. — сухо отвечал Сынмин, слегка развернувшись. — Мне уже пора.       — Ты даже мне ничего не сказал!       — А что я должен был сказать? Хватит дрожать так, как будто тебя на электрический стул ведут. Это жалко выглядит.       — Спасибо! Это именно то, что я хотел услышать! — истерично проговорил Хёнджин, ударив рукой по спинке больничной койки. — Всё, ладно, я устал, уходи.       — От чего ты устал? — в безразличном тоне стали прорываться нотки волнения, которые Ким пытался скрыть, подходя ближе.       — От всего. Ладно, прости. Давай, иди, тебе же пора. Опоздаешь и будешь меня винить. Снова.       — Да что ты замямлил. ох, боже. — Сынмин погладил сидящего по плечу с раздражением. — Соберись, сопля.       — Ну неужели ты хотя бы сейчас не можешь мне ничего хорошего сказать? Я уже давно понял, как ты ко мне относишься — но когда действия постоянно разнятся со словами, это начинает бесить.       — Что ты имеешь ввиду? Никак я к тебе не отношусь, ты по прежнему меня злишь.       — Ну вот опять. Успокаиваешь, но ругаешь! — Хёнджин глубоко выдохнул, чтобы наконец поговорить с Кимом о том, что давно его напрягало в их отношениях. — По началу мне казалось милым и забавным то, как ты меня оскорбляешь, но при этом обнимаешь, держишь за руку. Я поддерживал это — поддерживал наши шутливые драки, потакал твоим шуткам, замалчивал некоторые моменты, хотя на них легко мог доказать то, что я тебе не безразличен. Потому что знал, что тебе нужно время, чтобы привыкнуть к подобному и понять себя. Но сейчас это уже не выносимо. Знаешь почему?       — Потому что ты сам себе всё понапридумывал. — зло процедил Сынмин, ведь старший озвучил его собственные мысли, спрятавшиеся за страхом.       — Нет. Я знаю, что я прав. Дело в том, что ты, Сынмин, остановился на этом этапе и больше не развиваешься. Ты сделал столько шагов: перестал вырываться от моих касаний, заговорил, сам стал «удовлетворять свою потребность в тактильности», научился беззаботно, как ребёнок, играться со мной и смеяться, смог волноваться и переживать за другого. Но дальше этого ты не продвинулся, продолжая прятаться за этой маской безразличия. И я начинаю верить ей — никогда не верил, но больше не могу оправдывать твою сухость и холодность.       — Я никогда не давал тебе надежды на что-то большее — и если ты думал, что я буду таким же милым и ласковым, как твоя мамочка, то сам виноват. Нужно было лучше выбирать.       — Я уже давно отпустил её. И да, даже это сделал благодаря тебе — я не жалею, что выбрал влюбиться в такого, как ты. Ты постоянно выводишь меня на действие, заставляя быть самостоятельным. Это хороший мотиватор, признаю. Ты для меня стал причиной, чтобы стать серьёзнее и взрослее, а я же могу помочь тебе раскрыть свои чувства и стать мягче. Но я тоже человек и хочу хотя бы иногда почувствовать поддержку — мне сложно всегда стараться быть сильным. И вместо этого ты говоришь, что я в пустую боюсь сейчас идти на новую операцию. Так а чем ты смелее и увереннее, если не можешь признать своей привязанности? Если бы её не было, ты бы не приходил ко мне — разве мало людей, которые с удовольствием бы позволили тебе их обнять? Не все твои фанаты отвернулись от тебя, есть и такие, как я. Но ты не собираешься никого искать, выбирая меня. Я сам не верю в то, что говорю, но твои действия говорят об этом. И каждый раз, когда я убеждаюсь, что правда важен тебе, ты меня опускаешь в грязь. Сколько раз ты назвал меня идиотом? Сколько раз ты сказал, что я слаб и беспомощен? Но я не глуп, ты сам это признал — иначе не смог бы вытащить из тебя то, что ты прятал так долго. Я не сопля — я хочу идти дальше, развиваюсь, переживаю уже четвёртую операцию, продолжая надеяться, что она поможет. Я уже решил — даже если и в этот раз будет промах, то я всё равно отучусь на психолога, слепота больше не станет для меня помехой. Да и разве бы глупый и слабый человек выдержал тебя? Может я и хочу невозможного, может это выглядит жалко и глупо, но от кого мне хотеть поддержки, если не от тебя?       — Я и так много для тебя сделал. — раздражение достигло предела, и Сынмин зло толкнул старшего в грудь. — Слишком много сделал, ты половины из этого не заслуживаешь, но хочешь ещё больше? Ты должен быть мне благодарен, буквально молиться на меня, а в итоге называешь трусом? Говоришь о том, что я стою на мёртвой точке и не развиваюсь? Считаешь, что я завишу от тебя? Ты слишком много на себя взял, Хван. Это было весело, интересно, но не более того. Никогда для меня желания другого не встанут выше, чем мои собственные. И пока ты не доставлял мне дискомфорт, я пользовался тобой. Но игрушка заговорила, пора выбрасывать. Только как ТЫ переживёшь это?       — Возьми и иди. — спокойно выслушав младшего, Хёнджин неприязненно усмехнулся и протянул ему сложенный конверт, спрятанный под подушкой. — Я давно хотел тебе всё сказать, так что ожидал подобного исхода. Говорить ни о чём я больше не хочу, так что сам реши — можешь прочитать, можешь выбросить. Спасибо за всё. Я правда ценил то, что ты сделал. Может, где-то я ошибся. Ты же и правда непростой человек, может и не человек вовсе. Прощай.       В ответ раздался только громкий стук закрывшейся двери, и, глубоко выдохнув, Хёнджин упал на кровать. Этот шаг дался ему тяжелее всего, слишком рискованным он был: либо всё, либо ничего. Но он был рад, что смог высказать всё, что творилось у него на душе — дальше так продолжаться не могло. Он и так всю жизнь мирился с тем, что потакал матери, слепо любя и не замечая её недостатков. Что будет с ним, если он окончательно привяжется и то же самое позволит Сынмину? На нём он многому научился, поэтому решился высказать всё, что ему не нравилось. И даже если Ким не примет его слов и в действительности ушёл раз и навсегда, то это тоже будет новый опыт — отпустить и сразу забыть. За мать он ещё долго держался, но теперь ему больше нельзя быть зависимым от кого-либо.       Конечно же стыд за сказанное присутствовал — Хёнджин давил на Сынмина, хоть и хотел избежать подобных манипуляций. Чувствуя себя неблагодарным, он пытался оправдаться тем, что это будет только на пользу Киму — ведь тот обычных слов не понимает, его всегда нужно было выводить из себя. И раз у Хвана получилось осмелеть, то стоило надеяться только на такую же смелость Сынмина.       В скором времени пришла медсестра и повела его на операцию — последнюю перед полностью угаснувшей верой в результат.

***

      Сынмин вышел из больницы в ярости — так сильно его ещё никогда не задевали. Даже после нападения он знал, что полученные травмы были заслужены — а услышанное сейчас было возмутительным. Хоть он и забрал конверт, но желал его сразу же выбросить, вот только как назло ни одной урны вокруг не было. Точнее, были: только одна была полной, другая — далековато от его пути, с третьей, четвёртой и пятой тоже были некие проблемы. Но вот, нашлась одна — абсолютно пустая и прямо перед его носом. Но немного поломавшись, вместо неё Сынмин выбрал лавочку рядом, решив всё-таки прочесть послание так сильно взбаламутившего его человека. Это ведь последнее, чем он мог бы его ещё взбесить. Да и на первую пару Сынмин уже сильно опоздал, так что терять нечего, хотя у него и так было свободное посещение, так как половину предметов сдал ещё в начале года.       Я попросил медсестру записать это письмо. Если я всё-таки наберусь сил и смогу поговорить с тобой, то скорее всего наш диалог оборвётся где-то на середине. Тебе же нравится, когда я этим магическим образом, благодаря эмпатии и чутью, читаю твои чувства и мысли и предугадываю твои следующие слова и поступки, ведь так? Мне тоже нравится, поэтому рискну в последний раз. Скорее всего, ты обостришь внимание на тех моих словах, где я опишу тебя как «переставшего эмоционально развиваться труса». Если нет, то я не поверю. Для тебя это будет высшим оскорблением, но успокоившись ты поймёшь, что это так. Я уверен, ты и сам об этом думал ранее. И нет, я не неблагодарный. Я действительно буквально молюсь на тебя. Ты сделал для меня слишком многое, но я бы без раздумий променял всё это на твою искренность — уж извини, не могу рассуждать логикой и личной выгодой. Я так не хотел зависеть от кого-то, но не смог. Но от тебя мне нельзя зависеть, ты ведь никогда не поставишь себя ниже или хотя бы на равных с кем-либо. А вот я к этому стремлюсь с завидной скоростью. Поэтому и решил всё тебе рассказать — в конце концов, тебе же нравятся самостоятельные умненькие парниши с характером? Но не меньше тебе нравится прогибать других под себя. И знаешь, если первое твоё желание схоже с тем, каким я хочу видеть себя, то бороться со вторым я уже устал. Будет обидно, если я не угадал хотя бы половину из того, что ты скажешь. Кстати, ты скорее всего не обратишь внимание, но я там тебе в любви признался! По-крайней мере, планировал так сделать…       С нервной усмешкой, нахлынувшей на него ещё в середине прочтения, Сынмин грубо смял и выбросил письмо. Этот гад снова угадал почти всё, что он ответил ему в больнице. Настроение стало пугающе хорошим, что достаточно не привычно для Кима — обычно, особенно до знакомства с Хёнджином, ему просто было «никак»: не плохо и не хорошо. Только каждая встреча с Хваном пробуждала огромное количество эмоций в ранее пустующем теле. И наконец, он мог вернуться в свою пустоту — он точно больше ничего не должен, долг за спасение от немоты оплачен с головой.

***

      Конец ноября. Больница.       После последней операции прошла неделя. Хёнджин решил отправиться на реабилитацию домой. Врач убеждал его, что больше препятствий для восстановления зрения нет, но неприязненно добавлял, что и стопроцентной гарантии тоже — всё зависит от удачи и ответственности Хвана в уходе за глазами. Сынмину о выписке он ничего не писал, да и в принципе с того дня они не общались — значит, на этом всё.       Не успев выйти из больницы, Хван услышал звук мощного ливня — это определённо то, что ему было нужно. Отменив планируемый вызов такси, он решил прогуляться под дождём, приняв его как свой собственный «обряд очищения» — раз под ливнем он полюбил Кима, то под ним же он его и отпустит. Вот только нельзя отпустить того, кто волевым жестом хватает тебя за плечо.       — Привет. — нервничая произнёс Сынмин, пытаясь увлечь старшего обратно под козырёк здания.       — Привет? — неуверенно ответил Хёнджин, не зная: радоваться ему или ещё больше переживать?       — Как прошла операция и что сказал врач?       — Сказал, чтобы я ничего Ким Сынмину не говорил, иначе он больше караулить меня не захочет. Врачебная тайна короче говоря.       — Не смешно.       — Ты прочёл письмо?       — Нет, я его выбросил.       — Тогда не интересно. Уже не тот эффект будет, если я буду рассказывать, что там написал.       — Не рассказывай. Поехали поговорим.       — Я прогуляться хотел. Пойдёшь со мной под твой «любимый» дождь?       — Пойду. В прошлый раз я заговорил под ним. Может сейчас ты резко прозреешь?       — Ну или сработает обратный эффект, и ты снова онемеешь.       — Решим по пути.       Всё-таки Хёнджин рассказал о проведённой операции, о перспективах и о всех рекомендациях от врача. На удивление и к огромной радости, но внешне он старался не показывать её, Сынмин ни разу не оскорбил его. Точнее он просто молчал, иногда только мыча что-то. Словно ливень в действительности исполнил желание старшего и снова сделал его немым.       Поймав себя на мысли, что слишком уж мало нужно сделать Киму для того, чтобы получить его восхищение, Хёнджин вернулся к их разговору недельной давности.       Тянуть нельзя решиться — в этот раз он поставил запятую в нужном месте.       — Ну как, пары свои неделю назад не пропустил по итогу? — спросил Хёнджин, осторожно намекая на их ссору.       — Пропустил только ненужные. Но на них я и так не хожу, потому что сдал ещё в начале года. Я ведь говорил тебе.       — Я помню. Вот только ты рвался на них, поэтому я и разозлился тогда. Ты мне был нужен, но очередную операцию я должен был прожить без тебя. Я знаю, что ты мог вообще не приходить ко мне, и понимаю, что выгляжу неблагодарным. Но так становилось ещё тяжелее, понимаешь? Почему ты всегда сбегал?       — Нервничал. Ты меня напрягал.       — Напрягал? Понятно…       — Точнее... — Сынмину не понравился разочарованный тон старшего, поэтому в этот раз он решил немного усмирить свою гордость и независимость. — Я просто слишком волновался за тебя. Поддержать я не смог бы, поэтому мне лучше было испариться. Вот и всё.       — Если бы ты даже просто остался и молчал, то мне бы и этого хватило. И никакого конфликта не случилось.       — Хёнджин. — впервые Сынмин обратился к старшему по имени, начиная свои извинения явно не с того, с чего нужно. — Я могу простить тебя. Но только если ты...       — Ты слишком добр ко мне, хах.       — Не перебивай. Только если ты... — Ким потянулся рукой к чужой руке, но тут же бешено отбросил её. — ...пойдёшь нахер. Нет, это сложно.       — Я то пошёл бы, но это ты за мной идёшь. — Хёнджин не мог сдержать смеха от этой странной односторонней борьбы со своей кистью.       — Ты же и так всё знаешь — зачем выворачиваешь всё наизнанку?       — Ты слишком убедительно бесишься на меня, что я уже стал верить твоим словам. Я тебя раздражаю?       — Нет.       — О, может хотя бы так дойдём до правды. Почему ты меня оскорбляешь постоянно?       — Потому что ты меня раздражаешь.       — Ага... Не дойдём значит.       — Но ненавижу я тебя меньше, чем не ненавижу. — немного задумавшись, Сынмин добавил. — Я тебя не ненавижу очень сильно.       — Мгм... Может ты поподробнее опишешь, что чувствуешь? Хоть мы и сейчас говорим спокойно, но не факт, что я не вернусь к этому разговору немного позже.       — Если бы я знал, что происходит в моей голове, то меня бы здесь и не было. Это ведь ты должен всё разъяснять, разве нет, психолог недоделанный? — чувствуя, как снова нервоз переходит в раздражение, Сынмин постарался успокоиться — в этот раз он не мог себе это позволить. — Пфф... ладно. Знаешь, я ведь порадовался, когда ушёл и закончил это всё общение… Но как видишь, я снова рядом. Меня бесит каждый раз то, что чтобы ты не сказал или не сделал, это не воспринимается мной чем-то глупым или раздражающим. Меня бесит то, что когда ты рядом, я хочу быстрее послать тебя и сбежать, но когда сбегаю, я словно как привязанный несусь обратно. Меня бесит то, что твои проблемы стали моими проблемами. Бесит то, что я всю жизнь ощущал холод, а ты, как огонь, всегда поджигаешь меня. Твоё тело очень тёплое. И ты сам… Очень тёплый.       — Знаешь, если бы такой монолог вставили в некую романтическую драму, то фильм бы явно провалился, хах. — незло рассмеявшись, Хёнджин наконец взял чужую дрожащую руку — и она снова была ледяной. — Но я бы был единственным фанатом подобной картины.       — Помолчи хотя бы несколько минут. — прежнее волнение, приходящее каждый раз при этом ощущении жара на коже, настигло его — по этой причине Сынмин ранее боролся с желанием прикоснуться к старшему. — Мне было так спокойно, когда все вокруг меня были сплошными кретинами и пустышками. Но главный кретин моей жизни засел в моей голове, и это тоже раздражает. Ещё больше раздражает то, что я не думаю рядом с тобой. Взаимоотношения с каждым были настолько просчитаны, я всегда находил в них выгоду для себя, а если же её не было, то и этого человека в моём окружении не было. Кстати об этом — как только я, вроде, решился стать твоим другом, то и Чонина послал. Я не изменился — мне по прежнему плевать на того, кто хотел поддержать меня и помогал мне. На всех плевать. Кроме тебя. И неужели всё то, что я рассказал, ты не понимал?       — Мне нравится слушать тебя. Это бывает так редко. — Хёнджин осторожно гладил пальцем чужую руку, сжимая её сильнее, надеясь услышать главное. — Может, скажешь что-то ещё?       — Я прочитал письмо. И ты снова всё знал. Это бесит.       — Хах. Что ж, я так и думал. Это значит, что ты во второй раз проигнорировал моё признание. Теперь скажу прямо, хотя, может, и в пустую — я люблю тебя.       — Спасибо.       — Амм... Не за что? Я конечно удивлён, что ты знаешь это слово… но я ожидал любой другой ответ…       — Большое спасибо?       — Да за что спасибо? Сынмин, мне нужно знать, в действительности ли я прав, или это только мои надежды... чтобы не получилось, как с операцией. Скажи мне, что ты чувствуешь ко мне?       — Я уже сказал.       — То, что я тебя везде раздражаю, но тебе это нравится, я уже понял. Я говорю о...       — Я не об этом. Думай.       — Ну раз тебе сложно это повторять... — Хёнджин совершенно не понимал, где именно крылся ответ, поэтому решил рассуждать. — Значит... Мои чувства взаимны?       — Не туда думаешь. Вспоминай.       — Тут может быть только два ответа! Если я не прав и ты продолжаешь настаивать, значит не взаимны.       — Нет.       — Взаимны?       — Нет.       — Хорошо, я понял, что ничего не понял. Но мы такими темпами дойдём до самого дома пешком, пока я буду пытаться перевести твои слова на человеческий. А ты и так уже весь дрожишь от дождя.       — Это не от дождя. Но да, я замёрз. А ты, кстати, уже два раза споткнулся.       — Твои просьбы обнять тебя всегда такие сложные...       Не говоря больше ни слова, Хёнджин ушёл в размышления, вставая позади Сынмина и крепко обнимая его со спины — как и при первой их «прогулке» под дождём. Параллельно он задавал уточняющие вопросы, слыша по интонации ответов, как младший пытается скрыть свой лёгкий восторг.       — Ты сказал это сегодня?       — Да.       — Это проскальзывало тогда, когда ты подробно всё описывал или как брошенная фраза?       — Второе.       — Ох... замечательно.       — «Ты меня не раздражаешь» — это и есть ответ?       — Нет. Но ты близок, думай дальше.       — Да я скорее докторскую защищу, чем пойму тебя.       — Погоди-ка... — перебрав буквально весь разговор, через ещё двадцать минут Хван наконец обратил внимание на сквозную реплику в разговоре. — Ты меня ненавидишь.       — Но? Ну, давай.       — Но больше ты меня не ненавидишь.       — Да. И какой ответ?       — С чего ты вообще взял, что «я тебя не ненавижу» и «я тебя люблю» — одно и то же?       — Это логично. Раз это слова-антонимы, значит при частице «не» они становятся синонимами. Ты в школе вообще учился?       — Так стоп. Ты любишь меня?       — Нет.       — Ааа да я уже хочу материться с тобой! Хорошо — ты меня не ненавидишь?       — Да.       — Прямо как парня?       — Нет, как собаку.       — Амм... Если я погавкаю или поскулю, то ты меня поцелуешь?       — Фу, боже... За такое я окуну тебя лицом в лужу. Идиот. Научись различать сарказм.       — Я не такой имбецильный, каким ты меня считаешь! Сам научись!       — Твой сарказм мерзкий.       — Мой парень мерзкий!       — Твой парень? Не называй меня так.       — А может я не о тебе? На самом деле я отпустил все те чувства и просто хотел отомстить. Может я приглянулся в больнице к хорошенькому красивому медбрату, когда ты оставил меня?       — Там не было никого хорошенького.       — Тебя ничего не смущает?       — Чёрт. Там же не было медбратьев.       — Сынмин. Твоя ревность такая глупая и... слепая!       — Я не ревную. — не просто так старшим было выделено последнее слово, и, осознав это, Ким постыдно фыркающе выдохнул. — Ладно, я идиот.       — Ахахахахаха! — Хёнджин отпустил свою опору и уже не сдерживая своего громкого смеха согнулся, держа руки на животе. — Ты признал! Признал это!       — Молчи. Не смешно.       Но Хвана было уже не остановить. Весь трепетный момент долгожданного признания был успешно забыт. Да и это давно стало просто формальностью — оба парня чувствовали, как важны друг другу. Только страх слишком долго сковывал их.       Смотря на надрывающегося от казалось бы нескончаемого прилива смеха, Сынмин толкнул его так, что Хёнджин тут же упал в лужу. Теперь уже Ким смеялся над полностью промокшим старшим, лежащим в грязи. Но посмотрев на его грустное чуть ли не плачущее лицо, он смягчился.       — Давай руку, помогу встать, неженка.       Вот только он не знал, что в действительности веселье старшего сменилось возмущением, умело скрытое под маской печали. Скрытое для мести. Поэтому вместо того, чтобы поднять Хвана, Сынмин сам в скором времени оказался в той же луже. Как мог Хёнджин оставить последнюю усмешку младшему? Никак.       — Почему каждый раз, когда я с тобой, я обязательно упаду в лужу? — пробурчал Сынмин, тщетно пытаясь подняться. — Да дай я встану, припадошный!       — Это кульминация наших с тобой дождливых прогулок, запомни!       — Я передумал. Снова. Давай больше не будем видеться. Я помню, что было в прошлый раз, поэтому, пока не поздно, я лучше уйду сейчас.       — Ну пока мы с тобой и не виделись ни разу. Пока только слышались.       — Что? О боже. Придурок.       — Всё — если хочешь, то можешь идти! Я никого держать не собираюсь больше! Найду себе кого-нибудь попроще, поспокойнее, менее злющего и раздражительного. Чтобы он меня любил, а не не не ненавидел.       — Одна «не» лишняя. Просто не не ненавидел.       — Душнила. Я и так чуть язык не сломал с твоими приколами! А вот ты так и останешься одиноким и холодным... во всех смыслах холодным!       — Как я могу уйти, если ты меня держишь? — снова повалив в лужу старшего, Сынмин в добавок прижал его к земле, положив руку на грудь.       — Вообще то сейчас ты меня держишь… — подозрительно произнёс Хёнджин, готовясь перевернуть младшего под себя, и, желательно, убежать.       — Душнила.       Хёнджин конечно хотел возмутиться на пустые оскорбления в его сторону, но не успел сказать и полслова, переключившись на прильнувшие к нему губы. Помня неприятные ощущения от их первого поцелуя, Хёнджин мог только шутить, предлагая младшему его повторить — в действительности теперь это казалось мерзким и ничем не привлекающим.       То же самое было и с Сынмином — первый раз был самым невыносимым из всего, что он переживал. Несмотря на рассуждения Хвана, у него это тоже был первый поцелуй в принципе — так что и сравнивать не с чем. Но Хёнджин был прав — Киму нужен был тот, кто сможет чувствовать и предугадывать все его мысли и действия, доминируя над ним. И в первый раз в полную силу он почувствовал это именно тогда, лежа в холодной луже под дрожащим телом, не отпускавшем его. Постепенно привязываясь к Хёнджину, Сынмин сам стал липнуть к нему — согревавший его старший стал жизненной необходимостью. И последнее, к чему он так хотел прикоснуться — мягкие, «не ненавистные» губы. Но зная, что рано или поздно Хван поцелует его, Киму хотелось обыграть его хотя бы в этом — а уж потом, он решил, обязательно сдастся.       Страх и неприязнь Хёнджина тоже исчезли, как это было и с объятиями, которые по началу доставляли больше дискомфорт и боль, нежели удовольствие, а теперь казались самыми родными. Поэтому постепенно Хван вливался в поцелуй, чувствуя, как внизу живота легонько сдавливал крепкий узел — то ли бабочки, то ли яд, он не знал и не хотел знать. И всё из-за того, что теперь они оба хотели этого. Не осталось ни каких-либо планов, ни страха.       — Ну... что?.. — тихо спросил Хёнджин, почти в самые губы младшего.       — Отвратительно… но.       — Но тебе вроде нравится и ты привыкнешь?       — Без «вроде». Уже нравится.