Запомни меня нежным

      Всю жизнь не прошу помнить

Забыть в тот же миг — тоже

Но помни чуть-чуть дольше

Забудешь чуть-чуть позже

Аффинаж — Помни

      Никогда особо не понимал романтики путешествий на поездах в спальных плацкартах. Долго, то холодно с кондиционером, то жарко без него, и самое неприятное — людно. Частые командировки приучили меня пользоваться машиной или самолётами при необходимости, а тут как муха укусила — прохладной осенью взять билет до дома именно на поезд.       Как будто не спешу туда, где ждут. А может, и не ждут вовсе, кто уж разберёт, кроме заявления на расторжение, благо, бездетного брака.       В свои тридцать, неумолимо приближающиеся к сорока, усвоил одну неприятную мысль: я для отношений не создан. Не здесь, не в этой жизни, если она всё-таки не одна. «Усвоил» — значит, пережевал, проглотил и где-то там, в желудке, эта самая мысль болезненно расщепилась на микроэлементы, часть из которых вряд ли когда-нибудь выйдет из организма.       Поезда, наверное, любят за паузу от жизни, которую те дарят. Время словно обтекает корпус вагонов, не задевая людей внутри. Утро сменяется днём, день — вечером, вечер — ночью, за окном ежеминутно меняется пейзаж, но пассажиры… они могут ни разу не встать со своей койки. Спать, читать, думать или работать, если это возможно.       Мне бы тоже стоило разобрать хоть часть накопившихся бумаг. Точнее, это и было чётким планом на те вечер и ночь, которые предстояло провести на простыни, которую чёрт знает сколько раз стирали до меня и сколько ещё раз постирают после. Однако у проработанных планов есть неприятная особенность — они очень любят разрушаться.       В узком коридоре я нашёл нужное купе — в плацкарте зарёкся ездить после путешествий в китайском и российском поездах, — отписался коротким сообщением бывшей жене и стал ждать попутчиков.       На хорошую компанию даже не надеялся, хотелось только разложить временную постель, открыть ноутбук на час-другой и лечь спать. Но что там о планах?       Ночью я не смог сомкнуть глаз из-за своего единственного спутника. И если бы это был какой-нибудь заядлый курильщик, кашляющий каждые пару минут, или шумный дебошир. На соседней нижней полке ехал парнишка лет двадцати. Безобидный, открытый, очевидно, из тех хороших мальчиков, которыми родители гордятся с самого его детства. Такие либо ломаются в перемалывающей машине взрослой жизни, либо остаются ни с чем из-за своей доброты и острого чувства справедливости. Чаще, конечно, первое.       Я знаю, как такие разбиваются, слышал однажды хруст чужих устоев и доверия. Бьются больно и насмерть.       С Миндже — так представился мальчик — мы разговорились сразу, как он опустил тяжёлый рюкзак на свою койку. Именно мальчик, ведь одетый в широкие джинсы и огромную флисовую толстовку, со светящимся живым взглядом он едет на выходные домой из университетской общаги. Поступил на юридический факультет, в таблице успеваемости находится на самом верху, чем смущённо делится с незнакомцем — мной. — Извините, если вопрос неудобный, но у вас есть дети? — косится на кольцо, о наличии которого я иногда искренне забываю. — Нет.       Как монолог отличника свернул в сторону моей жизни, я не уследил, но Миндже понятливо кивнул и ответил на все незаданные вопросы. — У меня сестрёнке скоро шестнадцать, а я не знаю, что ей подарить. Что может понравиться девочке в шестнадцать лет? Ну, кроме вокалиста какой-нибудь музыкальной группы или одноклассника.       Едем уже порядка сорока минут. Постели расстелены, у меня на коленях открыт, но не включен ноутбук. Мерное постукивание на стыке рельс успокаивает, и я окончательно расслабляюсь.       Дельных советов, конечно, дать не могу — ни сестры, ни дочери у меня никогда не было, — но мы спокойно продолжаем беседу, плавно переходя с темы на тему.       Неумышленно присматриваюсь к студенту, замечая знакомые черты в мимике, жестах и интонациях. Бывает же, что абсолютно разные люди до страшного или смешного похожи. И когда мальчишка хихикает и потирает нос указательным пальцем, вздрагиваю всем телом. Нажимаю кнопку питания на ноутбуке.       Хватит. — Не помешаю, если немного поработаю?       Миндже улыбается и качает головой. — Нет, конечно. В общаге не помню уже, когда засыпал в тишине. Всё в порядке. Спокойной ночи.       Спокойной. Забавно, но человек не виноват в том, что стал спусковым механизмом моего беспокойства. Глупого причём. Запоздалого и заржавевшего.       На ноутбуке, к собственному удивлению, открываю не очередной паспорт строительного проекта, а пустой вордовский файл. Курсор призывно мигает, намекая, что программа-то для ввода символов, которые зовутся буквами, а не созерцания белого листа.       В голове зреет и гниёт нечто, чему так просто описание не дать. Я словно забыл человеческий язык напрочь, не знаю, как выражать свои мысли словами.       На одной из коротких станций удалось поймать сеть и зайти в место, где есть ответы на все вопросы. Пальцы замерли над строкой поиска. Что я хочу найти?       Если открыть ссылку на небезызвестную Википедию, то можно найти простое и понятное определение одного слова: исповедь — в авраамических религиях (иудаизм, христианство, ислам) — добровольное признание в своих совершённых грехах перед Богом. Исповедь подразумевает раскаяние и решение о недопущении повторения греха.       Копирую и вставляю на тот чистый лист. Очерняю хоть чем-то, пусть и копией из Википедии, раз уж от себя ничего написать не способен.       Спешно возвращаюсь на сайт, пока поезд не унёсся далеко от цивилизации. Ещё есть «покаяние» — богословский термин в христианстве, означающий осознание грешником своих грехов перед Богом. Как правило, покаяние сопровождается радикальным пересмотром своих взглядов и системы ценностей. Результат покаяния — решение об отказе от греха. В Библии покаяние описывается и как скоротечное решение, и как процесс, длящийся всю жизнь.       В интернете говорят, что это синонимы, но утверждать не буду, я не знаток, не серьёзно интересующееся лицо. Всего лишь человек, который пытается найти пути для облегчения ноши собственных ошибок. Мне оказалась ближе формулировка второго. Стираю первое, упрощаю второе и становится легче прыгать пальцами по клавишам. 23:20       Пересмотр ценностей, длящийся всю жизнь. Перемена ума, мыслей.       Я потратил слишком много времени, чтобы в полной мере понять, насколько был неправ в юности. Сколько возможностей упустил для исправления, извинений. Конечно, меня не сейчас огрело по голове осознанием. Оно долго росло, потом гнило, и я настолько привык к трупной вони, что перестал замечать. Тянул на себе лямку сначала отношений, потом безрадостного для обеих сторон брака и думал — так правильно. Одна встреча с мальчишкой, который показался слишком похожим на давнего знакомого, всколыхнула. Подняла со дна забытое, нарочно утопленное сожаление.       Прощения не ищу уже давно — не заслужил. Моё наказание — клетка собственного эгоизма, из которой выход был ещё в молодости, да толка от ярких баннеров и табличек слепому нет.       Хотя, судя по последнему сообщению от точно уже бывшей жены, я мало чему за жизнь научился, кроме позднего понимания, что людей мучить нельзя в угоду собственного эгоизма. Даже если это должно было стать искуплением прошлых ошибок. «Вещи забрала, ключи в почтовом ящике, документы подписала». 23:55       Каждый совершает ошибки, верно? Отбросим формальности о том, что учиться можно и на чужих, ведь, если быть честным — а я для того и пытаюсь здесь в слова облачить то, что тяготит мою гниль и тьму уже почти двадцать лет, — то учится каждый на последствиях собственных действий.              Удивительно, как человек, проживая годы, может вспоминать лишь короткий период жизни. То самое лето или любое другое время года; может, месяц, который прошёл за несколько лет сразу; у кого-то наверняка все краски поместятся в неделю-две.       Часто это связано с любовью, как бы скептично к этому ни относились люди, кому не удалось её испытать. Мне, вот, посчастливилось. Другого слова здесь быть не может, потому что мои восемнадцать не повторились, ничего столь же яркого и оглушающего не было — брак это ведь не всегда про ту самую любовь, верно? — даже если закончилось всё по моей вине и болезненно.       Интересно, Чонгук… думает обо мне так же? Или ему ближе «не повезло» даже спустя столько лет?       Люди ведь редко друг другу подходят в том идеализированном значении, когда вы — кусочки пазла, две детали одного целого или любое другое сравнение с чем-то единым по определению. Если подобное и существует, то встречается настолько редко, что я воочию ни разу не видел, а потому абсолютно не верю. Я верю лишь в то, что мы встретились не вовремя. Точнее, когда я не был готов, не обрёл достаточной мудрости, чтобы созидать, а не разрушать. Наверное, чтобы дорасти до парня — теперь давно мужчины, конечно, — старше на год, мне потребуется не одна жизнь.       Загрузилась новая ссылка и, вероятно, последняя на неопределённый промежуток времени. За окном снова глубокое ночное небо и поля, тянущиеся к горизонту.       В буддизме понятия исповеди нет. Будда говорил, что не может исправить чужие ошибки даже при всех своих силе и опыте, что каждый должен нести за свои поступки ответственность сам.       Наверное, в потоке сумбурных мыслей будет очень много тяжёлых и неприятных «ответственность», «сам», «поступки», потому что это именно то, что гложет. Болит старым шрамом прямо сейчас, как на погоду. Погода эта удивительно похожа на призрака прошлого даже внешне: высокий рост, каштановые волосы чуть выше плеч, которые закручиваются мягкими волнами, большие тёмные глаза, смотрящие на мир через призму мечты. Меня как отбросило на двадцать лет назад прямо из вагона поезда. В мальчике, спящем на соседней полке, я увидел тень человека, которого когда-то полюбил и разрушил. 00:34       Моя семья несколько поколений назад отказалась от религии, скромно называя себя агностиками, так что тема каких-либо Богов от меня далека, насколько это возможно. Воспитание и обучение в школах тоже давным-давно светское, поэтому черпать знания и в целом интересоваться специфическими темами было особо неоткуда. В свои неполные двадцать я не мог за три клика по экрану телефона найти ответы на все вопросы. Жил, как мог и как думал, будет правильным. Однако с отзвуком религии я всё же столкнулся единожды.       Один человек, безмерно важный для меня человек, поверхностно интересовался буддизмом. Скорее, просто старательно верил в добро и правильность развития силы тела и духа. Он не состоял ни в каких «кружках по интересам», на момент нашего знакомства был главным отцовским помощником в пекарне, где его можно было найти и днём, и ночью с измазанными мукой руками. Точнее, их обоих, но об этом позже.       Словом, Чонгук просто… жил. В том самом смысле, в котором очень многим хочется. Я помню его свободным, дышащим полной грудью. Проблемы Чонгук встречал спокойно, иногда даже с улыбкой. — Любая трудность толкает в спину, чтобы ты шёл вперёд и учился чему-то новому, не трусь, Тэхен.       Он мечтал открыть свою пекарню когда-нибудь, ведь был уверен, что в маленьких городах такие семейные лавки всегда будут востребованы, и капитализм доберётся до пустырей нескоро. Хотел стены обклеивать нарисованными гостями мандалами. Сейчас с этим вряд ли возникнут проблемы — печатать маленькие раскраски-антистресс в бесчисленных количествах проще, чем открыть и удержать своё дело. — Как думаешь, это совсем глупо? Людям вообще может понравиться что-то такое? — спросил он как-то у меня.       Мы вечером сидели на холодных ступеньках перед пекарней моего отца. Я её ненавидел всей душой, а Чонгук, очевидно, обожал. Он тогда повернулся ко мне лицом, заглянул в глаза, да так… глубоко. До сих пор помню, как пропал в тёмных радужках, которые в сумерках слились цветом со зрачками. — Конечно, может. Людям многое нравится.       Чонгук сиял от своих идей и готов был, как Солнце, делиться теплом с окружающими. В чуть худощавом теле было столько энергии, сколько во мне не имелось за всю жизнь. Я — неопытный, оттого слишком глупый, больше походил на Нептун, нежели на Марс, которым должен был стать рядом с ним.       Тем тихим вечером почувствовал, что появилось во мне что-то такое, чему трудно подобрать слова для описания. Как ребёнок ночью шевелил губами, пытаясь выговорить то новое, ещё непонятное, но зародившееся внезапно.              Поначалу, когда Чонгук только появился на пороге нашего семейного дела — в котором я участвовать категорически не хотел, но отчего-то всё равно пытался оправдать ожидания родителей, что совершенно не получалось, — во мне бурлила злость, конечно, не на парнишку, даже не на отца. В первую очередь на себя самого, но справиться со столь сильными эмоциями просто не получалось. Сколько бы я часов ни провёл за кулинарными книгами, сколько бы раз ни измерил граммовки — всё было без толку. Вид не товарный, соли много, сахара мало, консистенция не та. Разочарованный, но не злой, не раздражённый — бессильный — взгляд папы каждый раз резал больнее ножа.       А Чонгук словно рождён, чтобы готовить. Печь. Украшать. Продавать товар, благодаря живому и естественному обаянию.       У меня выпускной класс, проблемы с самооценкой из-за бесконечных неудач на не моём поприще, и раздражение на нового преемника, как Чонгука в шутку называла моя семья, и задетая гордость. Я был немного угловатым, будто застрявшим в переходном возрасте, и колючим в поведении, а золото было чуть выше меня, шире в плечах, потому что физически много работало дома, и улыбалось по-доброму абсолютно всем.       У меня не было шансов и другого выбора, кроме как всегда на опережение защищаться от Чонгука, который вовсе не отвечал колкостями на колкости, а в духе бравых борцов с чужой агрессией гасил мои вспышки миролюбием, добрыми шутками и спокойным нравом. Я ужасно путался долгое время, но потом, естественно, сдался, и Чонгук постепенно, ненавязчиво стал моим другом. — Уже выбрал факультет, куда будешь поступать? — спросил он меня как-то, пока мы мыли посуду после приготовления маффинов. — Не знаю, что-нибудь связанное с инженерией, — пожимаю плечами, потому что не вижу ничего интересного в этом вопросе.       Я тогда мало в чём видел хоть что-то интересное, но уже стал замечать, что даже готовка, к которой меня практически не подпускали, становилась сносной, если Чонгук рядом. Он забалтывал, смешил и смотрел с неизменным теплом. Сначала я был уверен, что он такой со всеми, и многим позже понял, что со мной — особенно мягкий и разговорчивый. — Уедешь, значит, — тихо и не напрямую. Чонгук очень редко отворачивается во время разговора.       Меня чувствительностью к чужому настрою при рождении не обделили или вовремя этому обучили, потому слышать эмоции я умел с неплохой точностью. Для Чонгука тема учёбы и любого рода переездов была болезненной — он ведь на год старше и всё сдал с первого раза на неплохие баллы, но на бюджете мест никогда не хватает на всех.       Семья Чонов жила очень скромно, и он, будучи старшим ребёнком из трёх, если и расстраивался, то никому этого не показывал. Переживали за него все остальные, включая меня. Рядом с Чонгуком я часто ощущал себя капризным ребёнком, и становилось так стыдно, что приходилось закусывать губы и расти внутренне как можно скорее. Чтобы стоять рядом, а не позади, стать важным и нужным, потому что быть в стороне быстро надоело.       На одном из скучных уроков меня подловили на мыслях, которые заставляют краснеть и стыдиться себя самого. — Что такого интересного за окном? — спросил учитель биологии, а я с ответом, конечно, не нашёлся.       За окном была зимняя темнота и пустая пришкольная площадка — удачный фон для красочных мыслей, в которых воспоминания тесно переплетаются с фантазиями. Вот мы с Чонгуком вчера смеялись с незначительной ерунды, и он чуть наклонился, положил руку на моё плечо и опустил голову, как часто делал в минуты сильных эмоций. А вот моё воспалённое сознание искажает картинку и Чонгук не отстраняется так быстро, как сделал это на самом деле. Он остаётся так же близко, но уже не смеётся, а смотрит, словно оглаживает тягучим взглядом лицо, останавливаясь на губах. Ещё ближе, смешивая дыхание. Целует.       У меня каждый раз спирало дыхание от собственного вымысла. Особенно ночами перед сном. К невинным поцелуям ненастоящего Чонгука постепенно добавились и прикосновения. С закрытыми глазами нетрудно было представить, как он кладёт ладонь мне на шею, чуть сжимает волосы на затылке, как второй рукой оглаживает спину под футболкой. Кожа горела от фантомной ласки, а я всё чаще хотел жалко плакать.       Моя влюблённость была неминуема, как смена времён года. 02:12       Вспоминая всё это сейчас, когда воды утекло столько, что река моих сил обмелела и остался только высохший песок, я действительно думаю, что тот год был лучшим в моей жизни. Простым и очень сложным одновременно, из-за чего меня тянуло в разные стороны постоянно.       Из-за чего я ранил дорогих сердцу людей.       Немногочисленные друзья-одноклассники быстро смекнули, что штормит меня неспроста. Глубоких доверительных разговоров об отношениях у нас не было, потому их мнения о симпатии парня к другому парню я не знал и, конечно, боялся. Скоропостижно оброс колючей бронёй, отдалился, не давая и шанса на понимание ни себе, ни другим, впрочем, никто и не удерживал. Бежать всегда проще. Возможно, мне стоило в своё время пойти в секцию лёгкой атлетики — успех был бы удивительный для всех.       Меня самого факт наличия у Чонгука такого же строения тела не смущал совершенно, не то было главным. Важнее было иное. — Вы правда ездили в Россию?       Важнее был сам Чонгук, сидящий за столом в кругу моей семьи, его искреннее удивление и интерес ко всему окружающему, даже если это очередной круг историй из жизни моего папы. Чонгук эту пластинку из пары десятков сюжетов готов был переслушивать каждый раз как в первый. — Да, в Мурманск. Я показывал открытку?       Стоило Чонгуку отрицательно мотнуть головой, как ему в руки попадет уже слегка пожелтевшая карточка.       Я эту картонку всё детство рассматривал и запоминал до мельчайших подробностей, мог бы узнать наощупь с закрытыми глазами — на ней была изображена моя мечта. — Вы видели настоящее северное сияние? — Чонгук посмотрел сначала на моего отца, а потом на меня с таким восторгом в глазах, будто сам увидел чудо природы, а мне хотелось, чтобы он чаще так смотрел. Хотел поделиться чем-то впечатлившим именно со мной.       Отец горделиво кивнул, рассказал о той студенческой поездке за учебные заслуги, и беседа продолжилась, не сменив мягких интонаций. У нас дома всегда было тепло, уверен, благодаря моим родителям и Чонгуку, который вписывался как родной. Как я в его семью четвёртым ребёнком.       Мы часто ходили друг к другу в гости, но чаще сидели у меня, потому что можно было закрыть дверь в комнату и остаться наедине. Вдвоём среди подросткового бардака и подушек, которые лежали на кровати. Чонгук ложился на одну и обнимал другую, а я малодушно представлял себя на её месте. — Как думаешь, насколько дорого обойдётся поездка на север в другую страну на двоих?       Я лежал рядом на спине, повернул голову и… оказался близко. Слишком. Между нашими лицами едва ли поместилась бы тетрадь, которую я сжимал в руках, лишь бы чем-то себя занять. Мы оба так очевидно друг друга рассматривали в полутьме комнаты, что тогда впервые мне показалось, что чувства есть в нас обоих. — Почему именно на двоих? — отчего-то я подозревал ответ и до дрожи в пальцах страшился услышать не то, а через пару секунд почувствовал, как в груди трепещет надежда. — Я бы хотел посмотреть на северное сияние с тобой.       Чонгук всегда был смелее меня. Добрее. Честнее. А я лишь отчаянно хотел его целовать и быть рядом, каждый раз напарываясь на осознание — придётся уехать. Бросить, наконец, пекарню, в которой в любом случае являюсь третьей ногой, и учиться в большом городе, куда стремлюсь со своих пятнадцати, чтобы работать в престижной компании. Купить когда-нибудь квартиру, машину и носить строгие костюмы по всем правилам жизни офисного клерка из мегаполиса.       Чонгук же из совершенно другого теста: ему нравится знать каждого жителя нашего маленького городка лично, нравится тишина и размеренность, фермы с животными в нескольких километрах от дома, где можно покататься на лошадях и покормить козлят. — Думаю, слишком дорого для нас в ближайшее время, — выдыхаю тихо, боясь спугнуть то невидимое, что между нами образовалось, — но что, если сделать это не просто мечтой, а планом? 3:01       Вот и простая истина пробилась сквозь флёр влюблённости, от которой меня вело как пьяного: планы имеют свойство рушиться, не сбываться, да и в целом меняться в зависимости от событий, происходящих в жизни. В этом ведь нет ничего плохо.       Северное сияние увидеть так и не удалось. Честнее будет сказать — не хотелось. Без него желание оказаться под красочным небом стало пресным, абсолютно незначительным, даже каким-то неправильным.       Нам с того разговора оставалось всего полгода до расщепления нас на него и меня. Время нещадно убегало, а я не мог подобрать слов и сил для признания, которое с каждым днём всё острее вставало поперёк горла.       Я хотел большего, потому сам не замечал, как вставал и садился ближе, невзначай касался Чонгука и уже намеренно дарил небольшие подарки в духе простого угощения шоколадкой и покупки мелочи, о которой тот упоминал. Чонгук на эти жесты внимания смущённо улыбался и обязательно крепко меня обнимал, шепча благодарности.       Неясное напряжение между нами росло, взгляды становились всё дольше, а в моменты общего молчания старательно пробивалось что-то ещё… желание сказать о важном, насущном, но никто не решался. Было по-детски неловко. Пока в один день я не увидел вечером в подсобке пекарни, где мы могли переодеться и оставить вещи, небольшой бумажный пакет и букет из трёх подсолнухов рядом. Чонгук, я знал, уже вовсю работал — отец, бывало, оставлял на него дело всей своей жизни, чтобы ездить в больницу, — а меня только отпустили с подготовительных курсов.       В кухне приятно пахло ванилью и хлебом, а любимый мной человек крутился от стола до духовки и обратно. Отросшие волосы смешно спрятаны под шапочкой, взгляд сосредоточенный, фартук слегка запачкан мукой — каждая деталь на своём месте. Привычно. Оплот стабильности и спокойствия. За исключением не вписывающихся в рутину цветов, оставшихся за закрытой дверью. — Ты собрался на свидание?       Чонгук от неожиданности подпрыгнул на месте и растерялся, даже рот открыл, но не смог ничего сказать в первые несколько секунд, а потом густо покраснел щеками и неловко отвёл испуганный взгляд. — Ты говорил, что придёшь позже.       Он не ответил.       Помню, как у меня внутри всё заскрежетало, неприятно скрутилось в спираль, а наружу с удивляющей скоростью вырвалось то колючее, что я старательно прятал и стачивал. — Без проблем. Могу уйти. В следующий раз предупреди заранее.       Я пафосно сунул руки в карманы школьных брюк, которые не стал переодевать, ведь торопился, и развернулся спиной, как думал, абсолютно безразлично. Блажь, да и только. Сердце-то уже ухнуло вниз, к той спирали, чтобы вскоре забиться в учащённом ритме.       Чонгук меня догнал. Потянул за руку, заставил обернуться. Шапочка на голове перестала казаться смешной, как и заляпанный фартук. У Чонгука красные пятна по всему лицу, губы закушены, а взгляд… открытый, уязвимый. Так собаки смотрят на хозяев, не понимая, за что их ругают.       Ни один из нас не был школьным ловеласом. Жизнь подростков из фильмов и книг казалась далёкой и нереалистичной. На мою долю выпало лишь несколько неловких поцелуев с девчонкой на класс младше — не более чем эксперимент, следующий за вполне научным вопросом «что, если?».       В случае с Чонгуком учёным я не был, разве что подопытным, за состоянием которого можно было следить. Как скачут гормоны, меняется тело, постепенно взрослеет человек. — Я ходил к тетушке Чеён недавно, — Чонгук говорил сбивчиво, вёл меня за собой обратно в подсобку. К цветам, которые, очевидно, и купил у Пак Чеён — владелицы маленького цветочного магазинчика. — Она рассказывает мне иногда о языке цветов. Подсолнухи дарят, когда хотят пожелать удачи, благополучия. У тебя скоро экзамены, поэтому я хотел подарить их тебе. Сильно заранее. А в пакете овсяное печенье.       В один миг цветы в моих глазах засияли, будто лепестков коснулся солнечный луч в золотой час. Внезапно щемящей нежности оказалось достаточно, чтобы совершить нечто необдуманное, давно рвавшееся наружу из самой сути. — Знаешь, что?       Даю себе пару секунд на передышку, пока Чонгук догадывается. Видно, что он уже про всё знает, по глазам понимаю, по губам, шепчущим простой вопрос из трёх букв: что? — Я люблю тебя.       Выдыхаю и чувствую пьянящую свободу. Тогда различия между влюблённостью и любовью ещё были смазанными, непонятными, но с формулировкой я не ошибся — это пойму гораздо позже, когда те самые границы двух понятий станут чёткими и вполне ясными.       Чонгук улыбается. Сначала лишь уголками губ, а потом так широко и красиво. Между нами всё ещё пара шагов, но никто не спешит — ни бежать, ни приближаться. Вместо этого Чонгук смотрит на стол и кивает. — Открой, пожалуйста, пакет.       Коричневая упаковочная бумага оглушающе громко шуршит, а я предвкушаю, как маленький ребёнок ждёт, когда можно будет разорвать красивую обёртку от подарка на день рождения и увидеть, что же внутри. Вряд ли Чонгук предложил просто перекусить печеньем его, конечно, работы.       В подарке без повода лежит не только выпечка, но и плотный картонный прямоугольник — фотография. На ней две семьи — наши родители, младшие сёстры Чонгука и мы. Все улыбаются, маленькая именинница Чимин с весёлым колпаком на голове, а мы с Чонгуком друг друга приобнимаем на фоне и очень громко смеёмся. Фото без поз и выверенного ракурса — живое.       Сзади синей шариковой ручкой подписано короткое: «Я счастлив рядом с тобой. Чонгук».       Он признавался мне в чувствах множество раз, просто не использовал привычных слов. Его «люблю» было тихим, заботливо спрятанным в мои любимые блюда, длинные разговоры и вечерние прогулки. Я же, слепой и глупый, не видел, не мог прочитать между строк, пока он в губы не прошептал признание. — Я хочу поцеловать тебя, — сказано следом, так же близко и лихорадочно.       Хорошо, отца в тот день в пекарне не было. В подсобке кончился воздух и пространство сжалось до коробки метр на метр, где мы могли поместиться, лишь тесно прижавшись друг к другу. — Что мешает? — Не умею, — легко пожимает плечами. 03:58       Учились мы вместе, привыкали к открытости друг с другом, близости на разных её уровнях и некой скрытности от окружающих. Мы не обсуждали «неправильность» наших чувств по меркам социальных норм, у меня поначалу и мыслей таких в голове не было. Было только неверие и постепенное осознание своего счастья — Чонгук в меня тоже влюблён, потому ещё месяц я старался не думать вовсе. Оставлял размышления на недосягаемое завтра, которое ускользало сквозь пальцы каждое новое утро, незаметно превращаясь в яркое «сегодня».       Бесконечное сегодня пестрило и взрывалось фейерверком от всех обрушившихся на меня эмоций и чувств. Я стал рассеянным, неловким, и от моих колючек не осталось и щетины, только лишь желание дарить внимание, подарки и всего себя одному человеку.       Достаточно скоро мои родители, конечно, узнали о нас. Не могли не узнать, это было лишь вопросом времени и нашей неосмотрительности. Юные и впервые так сильно влюблённые, мы мало что замечали кроме друг друга. — Ну что ты творишь?       Защищаюсь от атаки списанным тестом. Чонгук звонко смеётся, бегает за мной вокруг большого стола, чтобы обляпать грязными руками. По-хорошему через десять минут нужно закрыть пекарню, а мы ещё толком не начинали уборку. — У тебя всё равно половина лица в муке. Ты ничего не потеряешь, Тэхен, от одного объятия!       Оборачиваюсь, чтобы крикнуть что-то пошлое о том, что одежду как раз могу и потерять, но спотыкаюсь об упавшую упаковку, один бог знает от чего. Конечно, меня догоняют. Обнимают тесно, прижимая к столешнице. — Я хочу, Тэ, — одной фразой кардинально меняет настроение. Улыбаться уже не хочется, а по затылку бегут мурашки.       Устоять против сиплого шёпота в самые губы невозможно. Мне брюки моментально становятся узкими, а желание жгучее, недавно открытое для нас двоих становится настолько острым, что хочется застонать ещё до того, как Чонгук влажно целует. Уже как-то неважно, где там сухая мука, где сырое и липкое тесто, главное, чтобы не было преград для поцелуев и безобидной ласки.       Мы не торопились с интимом, вопреки рассуждениям о том, что в двадцать лет хочется только секса, хотя, конечно, дарили друг другу удовольствие руками, когда была возможность. Чонгук был чувствительным во всех местах, казалось, стоит провести кончиками пальцев по его телу, как оно всё становилось эрогенной зоной. Уши ласкало обрывистое дыхание, когда я нагло поднимал футболку, чтобы оставить след своих губ на каждом сантиметре его туловища, а после и стоны от одного только прикосновения к члену сквозь нижнее бельё. Я не стеснялся сделать ему приятно и ртом, хотя, конечно, никогда до подобного не пробовал. Даже не представлял, что когда-нибудь так откровенно буду хотеть другого парня. — Сейчас должен приехать папа, мы не можем…       Чонгук кладёт грязные ладони мне на щёки, чтобы посмотреть в глаза. — Ты не понял. Я хочу тебя, Тэ. Недавно я пробовал сам… подготовиться.       Чувствую, как кровь вскипает и к щекам приливает густой румянец от одной лишь мысли о том, как Чонгук себя растягивал. Для меня. — Ты хочешь… быть снизу? — получается только шёпотом, будто это сакральная тайна, которую слышать не должны даже стены.       Мы занимались сексом, что правильнее будет назвать любовью, всего четырежды за полгода отношений, и каждый раз Чонгук предпочитал отдавать всего себя, позволял мне неумело вести. Мне безумно нравилось лежать сверху, рассматривать румяное от робости, смешанной с удовольствием, лицо, волнистые волосы, разметавшиеся по мягкой подушке, и ловить поцелуями беззвучные стоны после глубоких толчков.       Но это всё было чуть позже, в тот вечер он только сказал, чего хотел, а потом вскинул брови на моё неверие: — Чему ты так удивлён? — и улыбаясь, поцеловал, чтобы через мгновение отскочить на несколько шагов назад.       Отец зашёл беззвучно и вышел так же после единственной фразы, брошенной в напускном раздражении: — Я удивлён только тому, что вместо работы вы тут милуетесь, голуби.       Больше он ничего не сказал о нас даже дома, а я маялся, заламывал пальцы, не знал, что означает такая реакция. Ничего в его отношении ко мне не поменялось, Чонгука он по-прежнему ласково называл «сынок» — всё было нормально и обычно, будто ничего и не произошло, будто мой отец не узнал, что его сын встречается с чужим сыном.       Тот период был по-особому важным благодаря не только нежной юношеской романтике, но и трудному и волнительному периоду вступления в чуть более взрослую жизнь. Ни на день не получалось забыть о своих мечтах реализоваться где-то по-настоящему, чтобы отец не смотрел с понимающим разочарованием. Я отчаянно хотел, чтобы мной гордились не просто потому, что я ребёнок своих родителей, а потому, что этот ребёнок добился чего-то стоящего. Выучился с отличием в университете, раз в школе быть на самом верху табеля успеваемости не вышло, нашёл хорошую работу, выбился в люди.       Для всего этого мне закономерно нужно было уехать учиться ближе к столице, не оставаясь на периферии. Отказаться от чего-то, чтобы приобрести большее. К моему сожалению, впоследствии окаменевшему где-то внутри и незаметно тянущему на дно, это оказалось не что-то, а кто-то.       Чонгук же по-прежнему оставался совершенно другим. Ковырялся с моим отцом в документации пекарни, учился заказывать и принимать все необходимые инструменты для работы, узнавал стоимость аренды того или иного помещения в нашем бесперспективном городе.       Чем ближе были экзамены, тем хуже мне становилось, тем больше раздражался из-за наших различий, ведь они неминуемо вели к разлуке. Не-ми-ну-е-мо. Я слишком поздно понял, что не нужно было ругаться и пытаться изменить человека. Конечно, в грудь я себя бил с уверенностью, что Чонгука принимаю полностью, но сказать проще, чем сделать. И когда нужно было доказать своё принятие и понимание, я не смог.       Испортил последнее хорошее, что оставалось в моём личном мирке, затянутом тучей амбиций, перед самым отъездом в новый город, где готовился существовать совершенно один. 4:32 — Да хватит! — взрываюсь подобно гранате, из которой вырвали чеку пару секунд назад. Чонгук вырвал и убежать не успел. — Я поражаюсь твоей наивности иногда. Ты действительно хочешь остаться в этой дыре? Уверен, что получится открыть своё дело здесь?       Жалею сразу же. Об интонации, с которой говорю, о каждом слове, со злости адресованном человеку, которого меньше всего хотел задеть своими страхами. Страхи эти стали уже больше меня самого, больше моей рациональности и веры в Чонгука.       Он застывает на месте, каменеет мраморной фигурой. С лица сходят все краски, а глаза стекленеют — смотрят неверяще. — Чонгук, я…       Не специально усомнился в твоей мечте. Не со зла разбил хрупкий мост нашего доверия. Я поддался усталости и переживаниям, поэтому разменял часы наших разговоров за бесценок только что.       Ничего из этого сказано не было. — Не нужно, — он просипел, словно не разговаривал долгое время. Откашлялся. — Может быть, ты и прав. Я знаю, что если начну что-то здесь, то не уеду. Если только ничего не получится.       Мне так хотелось взять его ладони в свои, согревать и шептать, пока голос не сядет, что у него получится всё, потому что заслуживает исполнения своих мечт. Каждого из желаний. Будь я опытнее, мудрее — обязательно бы приложил и свои силы, хотя бы предложил простую поддержку, ведь без чувства защищённости и опоры сложно очень. Но мне всё ещё восемнадцать. Я по-прежнему безумно боюсь всего, а потому не справляюсь и истерю.       Смотрю, как теряю всё самое важное: прежние тёплые отношения с родителями, общение с немногочисленными друзьями и Чонгука. Всего. На моих глазах он делает неровный выдох и достаёт что-то из кармана спортивных штанов. — Хотел отдать его тебе завтра перед автобусом, но, наверное, лучше сейчас.       В ладони кольцо, а в том — целый мир из эпоксидной смолы. Там тёмная земля тонкой полоской и зелёно-голубое северное сияние, которое я однажды сказал, что мечтаю увидеть. — Почему сейчас? — не замечаю, как начинаю дрожать каждой клеткой своего глупого тела, а глаза стремительно заполняются влагой. — Мы же оба понимаем, что это конец.       Я уже упоминал, что Чонгук был гораздо честнее меня, верно? Он умел больно ранить правдой, но поделом мне. Заслужил.       Заслужил сесть на рейсовый автобус вместе со своими вещами и попрощаться только с родителями. Безымянный палец с кольцом — прощальным подарком — нещадно жгло фантомной болью, словно на внутренней его стороне были шипы.       После той ссоры я Чонгука больше не видел. Начал новый этап жизни с тяжёлым сердцем и разрастающейся виной за слова, за действия. Первые пару месяцев ночами натурально рыдал, думая о том, сколько упустил поцелуев, прикосновений, которые мог подарить и принять; сколько тёплых слов не сказал и как отвратительно вёл себя, особенно в последние дни перед отъездом.       Я позвонил ровно три раза на домашний телефон, Чонгук не ответил. Написал около пяти писем сухого содержания, которые неизвестно дошли или нет до адресата. Мобильные тогда только появлялись, ими толком не знали, как пользоваться, да и номера личного я не знал, если таковой Чонгук к тому моменту вдруг приобрёл.       Сделал вид, что этой ерунды достаточно. Достаточно попытаться, но не сделать в итоге. Достаточно оправдаться тем, что он бы перезвонил, написал, если бы захотел. Достаточно показать свою гордость и глупость, вместо того, чтобы исправить ошибку.       Сейчас, конечно, все эти события давно покрыты толстым слоем пыли и ничего, кроме тянущей грудь грусти, не вызывают. Уже ничего не исправишь. Нам обоим в спину дышит четвёртый десяток, мы больше не виделись и, скорее всего, никогда не увидимся, но если какая-нибудь реинкарнация существует, то я бы очень хотел попросить второй шанс. Новую встречу, чтобы он опять тепло улыбнулся, подарил мне подсолнухи, а я сохранил их на долгие годы. Мы бы вместе открыли любое дело, которое в новой жизни Чонгуку захотелось бы попробовать.       Больше всего я бы хотел, чтобы Чонгук помнил меня ласковым, улыбчивым, любящим — словом, таким, каким мне удалось раскрыться именно рядом с ним, для него в мои восемнадцать. Ещё глупым во многом, упёртым, наивным и неловким, но искренним.       За Розэ я ухаживал, дарил подарки, цветы — никогда полевые, тем более жёлтые, — приглашал на красивые, но пресные свидания, и был почти всё время лжецом. С годами оброс лентами вранья и притворства, чтобы не расстраивать лишний раз родителей, которые желали мне только счастья, конечно, и помнили, как тяжело было, когда я приехал после первой сессии, а семьи Чон в городе уже не было. — Он пришёл ко мне плачущим, долго извинялся, говорил, что больше не сможет у нас работать и вся их семья переезжает, — тихо поделилась мама, чтобы отец не услышал.       Исчезновение из нашей жизни Чонгука ударило по нам всем. Причину переезда и смены всех планов мы так и не узнали.       Других парней, мужчин у меня не было. Только он.       На втором и третьем курсе у меня были ни к чему не обязывающие и короткие интрижки с девушками с потока, а через пару лет после выпуска мы познакомились с Розэ. Начиналось всё с таких же простых и понятных встреч, переросло в знакомство с родителями, их одобрение и скромную свадьбу ещё через два года. Мы стали хорошими любовниками, потом друзьями, но точно не семьёй.       Она искренне верит в Судьбу и всякую эзотерику, а потому однажды прямо сказала: — Ты свой шанс на настоящую любовь уже потратил. Не на меня, я это понимаю и не злюсь. В этом нет смысла.       Рядом мы оставались в силу привычки и удобства, пока Розэ не встретила другого мужчину, который, очень надеюсь, сможет дать ей всё то, чего не смог я. -------------       Не заметил, как провалился в поверхностный беспокойный сон на пару часов. На особо сильном толчке состава поезда ноутбук едва не свалился с моих колен на пол.       Ещё в полубреду хватаю его и сажусь, силясь открыть глаза и проморгаться. Когда прихожу в себя, вспоминаю минувшую ночь, сменившуюся алой зарёй за толстым квадратным окном. Оглядываюсь по сторонам и вижу лишь пустую нижнюю койку без постельного белья. Ни одного напоминания о безобидном студенте Миндже, который боится прогадать с подарком младшей сестрёнке, словно его тут и не было. Подтверждением чужого существования остаётся только лёгкая отдушка мужского парфюма в застоявшемся воздухе.       До конечной станции осталось меньше получаса, пора собираться.       Красный крестик в правом верхнем углу.       Не сохранять.