Ты принадлежишь мне

Все-таки злые языки оказались правы: баронессу Найтштайн, в молодости первую красавицу в городе, румяную, рыжую бестию с зелеными кошачьими глазами, можно было вывезти из торгового района, облачить в соболиные меха, подарить право лентяйничать днями напролет, утоляя скуку за бриджем или пасьянсами, но торговый район из баронессы вывезти было невозможно. Только ей предоставлялся случай заключить выгодную сделку, будь то продажа кареты, запряженной вороной четверкой, или покупка целого ящика красного лука в самом начале сезона, как она тотчас же принималась торговаться, готовая ради лишнего медяка к собачьим боям. Поэтому неудивительно, что брак единственного сына, Николаса, так же рассматривался ею в качестве будущих выгодных вложений: — Все знают, — заключила она с видом знатока, с любовью натирая шелковым платочком единственную оставшуюся драгоценность в доме, рубиновую брошку-цаплю, — как герцог Пемброк падок на хорошеньких омег. Николас побелел: — Мама, прошу Вас! Этот бал не место для Ваших игр в сватью! — Помилуйте, молодой человек, — с видом оскорбленной невинности, баронесса Найтштайн картинно осела на подранную котом кушетку. — Хорошенькая омега имеет больше шансов остаться в памяти столь важного человека, нежели нехорошенькая. И у нее больше шансов на аудиенцию, — глаза ее заблестели предвкушением. Наверняка, где-то в глубине своей души она уже несколько раз поделила стотысячный ежегодный доход герцога Пемброка и замебелировала по последней моде все его поместья, коих, по слухам, было бесчисленное множество в разных уголках империи. — Мама, прошу Вас отнестись к этому серьезно, — в который раз за вечер проговорил Николас. — Герцог Пемброк... — Ах, как приятно было бы породниться с землевладельцем, особенно с таким, как герцог! — она все еще пребывала в своих фантазиях. — Мальчик мой, — неожиданная серьезность в голосе матери заставила его вздрогнуть, — помни, что мы на грани катастрофы. Подумай о своих сестрах. Как только договор с герцогом Пемброком закончится, мы пойдем по миру. У нас не останется даже одного золотого! Тебе необходимо продлить договор хотя бы на пять лет… — А Вы думаете, почему я терплю эту пытку? Он посмотрел на копошащуюся в его ногах Эмму, единственную служанку, оставшуюся в их прохудившемся поместье. Баронесса бы избавилась и от нее, так как все равно платить нечем, но Эмме податься было некуда, в отличие от дворецкого, кучера, садовника и даже поварят, поэтому конопатая девчонка с тонкими русыми косичками, годившаяся разве только для каких-то мелких поручений, теперь выполняла всю работу по дому: одевала госпожу, следила за туалетом баронета, вытирала сопли его маленьким сестрам, едва научившимся говорить, получая оплату в виде крыши над головой, безмерной благодарности и еды с хозяйского стола. — А Вы стойте прямо, — сосредоточенно подгоняя длинноватые брюки, осекла его Эмма и в который раз за вечер уколола иголкой. Готовила она средне, в растениях не разбиралась, в моде плавала, а теперь еще и с шитьем не задалось. Николас был вынужден констатировать: у Эммы задатков к какому-либо таланту, кроме собирательства сплетен по всей округе (ей богу, она знала все наперед), отродясь не имелось. — Не вертись, — согласилась со служанкой баронесса. Они вообще удивительным образом спелись. — И улыбайся, не забывай. Твое угрюмое лицо не привлекло еще ни одного жениха. — И хорошо. У нас все равно нет денег, чтобы сыграть свадьбу. — Омега не должен платить за свою свадьбу! — ахнула баронесса, посмотрев на него, как на умалишенного. — Альфа обязан взять на себя эти расходы. — Боюсь, — вздохнул Николас, чувствуя, как затекли его ноги, — мой удел — выйти замуж за мало-мальски обеспеченного торговца. Можно даже рыбой. — Упаси нас! — мать аж подскочила с кушетки. — Николас — ты, — она схватила его за ладони, глядя прямо в глаза, — аристократ. И выйдешь замуж за аристократа. Нам всего лишь необходимо немного поправить свое финансовое положение… На нас обрушилось так много и так внезапно… Жизнь жестока, но я не позволю тебе страдать, выйдя замуж за торговца. Тем более рыбой! Что за вздор! Просто убеди сегодня герцога Пемброка, чтобы он продлил наш договор об аренде… и выплате долга. Всего лишь пять лет. И всего лишь пятьдесят тысяч. Это даже не его годовой доход! А если… — тут Николас закатил глаза, увидев ее лукавую улыбку, — он неожиданно споткнется об тебя и в полете женится, то разве это не прелестно? Ведь ты у меня такой красивый… такой смышленый… баронет! Почти барон!

***

Финансовые трудности из уст баронессы Найтштайн звучали, как какие-то мелкие недоразумения, которые могли бы разрешиться в одночасье, приложи она чуть больше сил к их разрешению. Однако настоящие финансовые трудности заключались в том прискорбном факте, что барон Найтштайн, отец Николаса, достопочтенный альфа, герой первого похода Ричарда I Великого, кавалер ордена святой Элизабет, скончался этой весной в результате долгой болезни, постепенно подтачивающей его здоровье еще со времен юности, и не оставил семье ни гроша. В этом не было его вины. Два года назад они потеряли практически все состояние из-за плохого урожая, который не восстановился и на следующий год, зимой по вине одного из местных пьянчуг сгорел сарай со скотом. И хотя виновника повесили, а семье Найтштайн выплатили тысячу золотых, этого не хватило даже на починку прохудившейся крыши основного поместья. К весне они продавали драгоценности, распуская прислугу. К лету — карету. Баронесса Найтштайн прекратила выезжать, Николас научился преодолевать пять миль по полям, прыгая через канавы, всего лишь за час. Он, обученный грамоте еще в юности, без проблем устроился писарем на местной почтовой станции и получал по два золотых в месяц. На эти деньги они смогли прожить целую осень. Но дело подбиралось к зиме, требовались дрова, мясо, теплые одеяла взамен изъеденных молью, и двух золотых перестало хватать, как бы не ужимался Николас и как бы не бездельничала баронесса. Вдобавок ко всему подбирался срок оплаты аренды герцогу Пемброку. Пятьдесят тысяч золотых за пять лет — не такая уж и огромная сумма для баронов Найтштайнов. При условии, что урожай не уничтожен палящим солнцем, обильными дождями, саранчой или какими-либо еще жуками. Но урожая не было уже два года, а время неумолимо бежало вперед. К тому же, по слухам, герцог Пемброк не отличался добродетелью и милосердием. Он приезжал сюда каждый сезон, в разгар охоты на лисиц. Звал парочку достопочтенных соседей, в число которых входил и сам барон Найтштайн, добывал парочку шкурок и уезжал, довольный собой и произведенным эффектом в этом «селе», как он выражался меж близких друзей в столице. И, судя по россказням, не будь герцог Пемброк столь красив и богат, не будь у него с десяток орденов святой Элизабет, не будь он, в конце концов, доминантным альфой, то слыл бы самым презренным человеком на земле. Ходили слухи, что он опозорил с десяток омег в столице? Помилуйте, он же альфа! К тому же доминантный, хотите, чтобы он проводил свой гон в полном одиночестве? Ха! Шептались, словно он в третьем, последнем походе Ричарда I Великого, окрасил реки в красный и сжег с полсотни деревень? Они же варвары, милорд! Ради чего была затеяна война? По-другому не бывает! Ха! Поговаривали, словно он дерет баснословные проценты, как какой-то ростовщик с восточных земель? А на что ему, прикажете, жить? Ежегодный доход в сто тысяч золотых с неба не падает! Ха! Легенды о его пьянстве и кутеже? Задавил на своем рысаке парочку крестьян? Сплетни о его давней влюбленности в графиню Элиш, эту сумасбродную ведьму, которую боялся весь высший свет? У всех свои недостатки. Ха! Главное, что Роберт был холостым, баснословно богатым герцогом Пемброком.

***

Зимний бал в их захолустье, или, как выразился бы герцог Пемброк, залихватски высмеивая здешний контингент в столице, «селе», был делом не совсем уж и обыкновенным. Во-первых, сам герцог впервые оказался его хозяином. По городу распространился слух, что ему пришлось приехать из-за собственного поместья, требовавшего капитальный ремонт в двадцать тысяч золотых. Все посчитали, что он хотел убедиться, будто бы бедственное положение конюшен и крыши, а также домика для прислуги и амбарной действительно просят целого состояния. Во-вторых, мало кто вообще осмеливался давать балы зимой. Свечки, кареты, угощения — к первому снегу старались начать экономить, а светские рауты стоили непомерно дорого. Баронесса Найтштайн, когда-то побывавшая на одном из королевских приемов в столице и любившая сим фактом прихвастнуть при любом удобном случае, решила подсчитать чужие траты, ожидая арендованную накануне карету в гостиной, то и дело вертясь перед зеркалом. — Нет… Он определенно потратил около пяти тысяч золотых! Какая сумма! Милый, у нас когда-то тоже были такие деньги! Николас устало закатил глаза. Все же стоило отдать матери должное: поначалу ему казалось, что она не переживет свалившуюся на них нищету. Но баронесса Найтштайн рассматривала их бедственное положение в качестве кратковременного недоразумения и была готова обманываться вечно, дабы не сойти с ума от навалившихся несчастий. — Ты выходишь в свет не впервые, но… к такому человеку…! — Он просто человек, — вновь тяжко выдохнул Николас. — Как ты можешь так говорить! У него семь орденов святой Элизабет! — У нашего отца, матушка, был один. — Именно! — ее веер уперся ему в плечо. — Не видишь разницы? — Увы. Оба — герои. — Ах! За что мне это? Единственный сын и такой несмышленный! — Единственное, почему я рад присутствовать на этом балу — только то, что не придется тащиться по этой погоде аж до столицы. Баронесса Найтштайн даже потеряла дар речи. — Как… ты… наглец! — только и сумела вымолвить она. — Матушка, мы едем на бал обговаривать дела. Если бы герцог Пемброк принял нас раньше, ноги бы моей на этом празднике шакалов не было. — Вечно ты твердишь о шакалах! Ты сам аристократ, — баронесса грозно засверкала глазами. — Ты не отличаешься по происхождению от герцога Пемброка. Наш род вписан в историю. Наша фамилия упоминается еще в легендарных записях… — Снова эта шарманка… Эмма! Принеси госпоже, пожалуйста, пунша. — Нахал! — ахнула его мать и едва не отлупила по спине веером. Обошлось — карета была подана. Но баронесса Найтштайн не была бы баронессой Найтштайн, если бы смогла успокоиться. Бубнеж не прекращался всю дорогу, и Николасу пришлось приложить нечеловеческие усилия ради сохранения тонкого душевного спокойствия. — Что тебе стоит улыбнуться? А? — спрашивала она, укутанная в шерстяную шаль. — Улыбнись, ты же такой красивый. Просто пообщайся. Тебя никто насильно не поведет под венец. — Матушка, — Николас сдержанно поджал губы. — Возможно, замужество само по себе за абы кого меня не интересует. Никогда не думали? — Тебе всего двадцать, вырастешь — захочешь. И не за абы кого, а за… — Я хотел бы поступить в университет. — Обязательно поступишь, — горячо закивала она головой. — Но если я выйду замуж, а мой муж не захочет, чтобы я был образован? Что тогда? — Такого не случится, — твердо отрезала баронесса Найтштайн. — Я не допущу. — К сожалению, в этом мире для многих женщина, собака и омега — это просто друзья человека, то бишь мужчин и, в особенности, альф. — Не говори так, — она отмахнулась от него, сморщившись, будто съела что-то кислое. — Мир меняется. К лучшему. Такие, как герцог Пемброк… Раньше так вели себя все аристократы. А теперь, чтобы жить, как он, требуется положение в обществе. Защита имени. Деньги, состояние. — То есть, Вы хотите сказать, будто бы самые богатые в империи семьи — негодяи, заслуживающие крепкой пощечины? И я должен радоваться, что их стало меньше? Баронессе Найтштайн никогда не нравилось, что Николас вырос смышленым. Лучше бы он был глуп, как пробка. Не составило бы труда выдать замуж глуповатую, но такую очаровательную омежку, умеющую играть на инструментах, даря супругу несколько минут удовольствия после обеда, и вышивающую кошельки с прочими сюрпризами. Наверняка, баронесса бы уже нянчила внуков. — Вечно ты выкручиваешься, — порой, ей казалось, что он умнее ее самой. Не во всем, в конце концов, он совершенно не умел торговаться, но дарованная природой любознательность и решимость сделала его окончательным снобом. Что может быть хуже омеги-сноба? — Я просто считаю, что на бал требуется ехать с холодной головой, а не фантазиями о будущей замужней жизни. — Замужняя жизнь, — прорычала сквозь зубы баронесса, вконец растеряв остатки хорошего настроения, — могла бы избавить нас от долгов. — Боюсь, никто нам такого подарка не сделает. А выходить за кого-то, просто, чтобы выйти… Вы правы, ужасная доля. Но видимо, мне придется принести себя в жертву хотя бы ради денег. — То есть, — неожиданно она ухватилась за эту малюсенькую оговорку, которую всегда ранее пропускала мимо ушей, — ты бы вышел замуж, если бы брак поправил наше состояние? — Да. Но не просто поправил, — поспешил он поднять указательный палец вверх, дабы остудить внезапно вспыхнувшую материнскую радость. — А кардинально бы его поменял. Иначе, в чем смысл собой жертвовать?

***

К вопросу замужества Николас подходил действительно основательно: ему требовался состоятельный супруг, желательно альфа, не ниже барона, умевший управляться с делами громадного поместья и разбиравшийся в тонкостях сельского хозяйства. Правда, в ответ он мог предложить только себя с красивой омежьей мордашкой. С одной стороны, это действовало ему на нервы. С другой — он прекрасно осознавал, что некоторым состоятельным альфам, кроме этой самой красивой омежьей мордашки, ничего другого не хотелось. — Ах, какая роскошь! Почти императорская, — последнее баронесса добавила шепотом, раскрыв веер и наклонившись к Николасу вплотную, продолжая разглядывать витиеватые вензеля на потолке. Всем, даже в этой глуши, было известно о болезни бездетного императора — к зиме он перестал появляться на людях, запершись у себя в покоях. И хотя никто не желал войны за наследство, она была все же неизбежна за неимением прямых наследников или фигуры, которая бы удовлетворяла большинство знати. Многие ставили на герцога Пемброка — помимо богатства и поистине выдающихся способностей к военному делу, он мог похвастаться и именем собственного рода, вписанного в истоки основания империи. Ему противостояли аристократы, сделавшие многомиллионные состояния на торговле с южно-восточными королевствами, и парочка племянников императора, ничем друг от друга не отличавшиеся, но имеющие влияние на флот. — Мама, прошу Вас! — осадил ее сквозь зубы Николас и поправил платок на шее, чересчур туго затянутый Эммой. — Пройдемте. — Может, станцуешь кадриль? — спросила она, с надеждой заглядывая в глаза. — Однако… я не видела… я не видела… герцога Пемброка… — Мама! — Николас вновь зашипел. — Прошу Вас прекратить немедленно. Мы не затем яв… — Ох, леди Хайсфиш! Как я рада Вас видеть, леди! — но баронесса Найтштайн уже не слышала его — она неслась к стайке благородных дам, с которыми не встречалась, кажется, целую вечность. Что ж, сегодня он позволит матери раствориться в обманчивой дымке прежней зажиточной жизни. Поправив камзол, Николас взглянул на себя в отражении поднесенного слугой серебряного кубка: мордашка оставалась симпатичной, глаза горели решимостью. Дело оставалось за малым — отыскать герцога Пемброка.

***

Бальная комната родового поместья герцога, казалось, вместила всю ближайшую округу и даже окрестности за двадцать миль отсюда, иначе как объяснить присутствие на приеме Вернера Климента, альфы, что преследовал Николаса даже в кошмарах. Нельзя было сказать, что Вернер был дурен собой. Напротив, за ним бегала добрая часть незамужних омежек и практически все незамужние дамы. К тому же он слыл единственным наследником лесопилки — дела, которое приносило его отцу ежегодный доход в две тысячи золотых. Ей богу, не вороти Николаса от этого щеголя при одном только взгляде, он бы непременно принял ухаживания, длящиеся уже год. — Приличный прием, — сообщил Климент, наконец настигнув его у выхода на террасу. — Я знал, что Вы будете здесь. — Забавно, — мгновенно ощетинился Николас, почувствовав, как теряет над собой контроль. Вернер был ему противен с головы до пят, несмотря на ослепительно белоснежную улыбку. — А я о Вас не думал. — Очень жаль, ведь я думал о Вас ежечасно. — Я вроде бы дал уже понять, что не желаю слышать об этом, — Николас нахмурился. — Боюсь, мы не закончили наш вчерашний разговор… — Я уже все сказал. Без двойного толкования. — Так значит, Ваш ответ… — Нет. И точка. Вернер сощурился, и это Николасу определенно не понравилось. — Видимо, Вы не расслышали меня. Я вроде четко донес: на мой вопрос имеется правильный ответ. И это отнюдь не ваше едкое «нет». Вы обязаны принять мое предложение, или Вы, ваша многоуважаемая матушка, а также целый выводок сопливых сестер, — он наклонился ближе, схватив его за локоть и обдавая жарким дыханием в шею, — пойдете по ветру, как прах Вашего отца-героя. Николас тотчас вспыхнул. Захотел вырвать руку, но ему не хватило сил. — Надеюсь на Ваше благоразумие, баронет Найтштайн. Как я Вам и сказал вчера: ваше спасение — это мое счастье, — и Вернер, схватив с подноса первый попавшийся бокал, развязно подмигнув и предвкушающе облизнувшись, растворился в толпе. Что же за день такой! Нет, целая неделя с самого начала не задалась! Николас окончательно стянул с шеи платок, юркнув на террасу. Холодный воздух ударил ему в лицо, глаза мгновенно защипало, и он тут же постарался смахнуть тыльной стороной ладони едва выступившие слезы. — Надо же, — Николас с неожиданности вздрогнул, козой шарахнувшись к перилам. — Красивая омега у меня в гостях, а льет слезы? Кто же обидел столь прелестное создание? — Прекрати, Робб, — раздался женский голос, которого Николас никогда в своей жизни не слышал. Дама в столь роскошном платье с вышивкой из золотой нити не могла быть ему незнакома. Он, как будущий барон Найтштайн, знал каждую богатую леди в округе. — Зачем смущать своего гостя прямо с порога? «Робб?» — запоздало подумал Николас, все еще не издав ни звука и чувствуя, как по щекам катятся ледяные соленые слезы. — «Роберт Пемброк?» Он ожидал увидеть перед собой испитого развратного пьяницу, а перед ним невесть откуда появился статный альфа в самом расцвете своих сил, да к тому же одетый по последней столичной моде. А как же слухи о его пренебрежении к светским приличиям и бунтарской натуре? — Похоже, — заметила дама, раскрыв веер, — твой гость не может вымолвить ни слова. Позвольте представиться, — Николас только сейчас заметил, что она была одета в черное, словно носила траур, но при этом позволила себе золотую вышивку, значит траур давний, по привычке. — Графиня Анна Элиш. А этот негодяй, — она сложила веер, и хлопнула им по груди альфы, не сводящего с Николаса своих внимательных глаз, — герцог Роберт Пемброк. А вы…? — Я? — глупо хлопнул он ресницами. — Я… я… Анна Элиш, та самая чокнутая графиня-вдова, убившая своего супруга, любимая крестная дочь императора, чью грандиозную свадьбу оплатили прямиком из казны? Николас не мог поверить, что эта миниатюрная женщина с аккуратно уложенными вороными локонами и ясным взглядом — та самая бестия, проклятие столицы. — Я… — Похоже, — вновь улыбнулась она, на сей раз по-хищному опасно, — у нашего нового друга пропал дар речи. Ослеплены моей красотой? Или удивлены, что мои волосы до сих пор не превратились в выводок гремучих змей? — Н-нет… я… Да что же за неделя такая! Николас постарался прийти в себя, сжав кулаки. Анна Элиш! Графиня, которой прочили союз с герцогом Пемброком и императорскую корону впридачу, здесь, в глуши! За несколько десятков миль от столицы! Что это за бесовской бал? Не могла же она, в самом деле, приехать смотреть на прохудившиеся крыши и неубранные стога сена? Или… могла? Как будущая хозяйка всех угодий, как будущая их госпожа? Брак герцога Пемброка и графини Элиш вознесет их над всеми аристократическими семьями империи… Это же, как сказала бы его мать, сенсация года! — Я… я… Я Николас Найтштайн… И я… — наконец, он набрался храбрости, — прошу уделить мне пару минут, герцог Пемброк. У меня к вам дело. Я хотел было ехать к вам в резиденцию, в столицу, но решил, что будет быстрее встретиться здесь… на балу… — Ох, — разочарованно цокнула языком графиня. — Воистину, скукота. Вечно на тебя вешаются самые премилые создания на земле, — она улыбнулась, но глаза ее оставались серьезны. — Что же, не смею мешать любовным признаниям. Какой это по счету на этой неделе? Пятый? — Седьмой, — как ни в чем не бывало улыбнулся герцог Пемброк, провожая ее тяжелым взглядом, пока графиня не юркнула в приоткрытую дверцу бального зала. — Что же, — повернулся он к Николасу, расправив плечи и становясь еще огромнее. — Попрошу поторопиться, если это действительно важное дело. На балу серьезные разговоры противопоказаны. — Я… — Николас почувствовал, как дрожит, но не от холода. — Я… дело в том, что… Я хотел бы попросить вас отсрочить оплату аренды для нас, баронов Найтштайнов… Лицо герцога посуровело. — Снова, — разочарованно выдохнул он и набрав побольше ледяного воздуха в легкие проговорил. — Боюсь, это невозможно. Сегодня — вы, а завтра — пол-империи. — Я… простите, я не подготовился должным образом, — хотя Николас провел целый день перед зеркалом, упражняясь в ораторском искусстве, сейчас он не мог вымолвить ни одного путного слова. Тем более… Анна Элиш здесь! Поверить в это было практически невозможно. — Дело в том, что мой отец, барон Найтштайн… он… скончался этой весной… И два года урожая… — Я обо всем прекрасно уведомлен, не стоит утруждаться столь длинными оправданиями. Срок вашей аренды подходит к концу. Вы можете ее продлить, заплатив мне пятьдесят тысяч золотых. Ваш отец дал мне слово, что заплатит в срок. Вы решили нарушить клятву покойного? Николас совершенно не был готов к разговору. Вернее, он, конечно же, был. Но встреча вот так, на террасе, графиня Анна Элиш, этот негодяй Климент, домогавшийся до него еще со вчерашнего дня, мама, сопливые сестры — все это создало кашу в его голове. — Я… — Думаю, что нет, — безжалостно отсек герцог Пемброк. — Вы — омега, поэтому вряд ли сможете унаследовать поместье. Оно достанется Вам только в качестве приданого. Поэтому рекомендую Вам поскорее выскочить замуж… — он подошел чуть ближе, и Николасу пришлось задрать голову, дабы не отводить взгляда. — Поработайте другой дыркой, возможно, она гораздо более умелая, нежели Ваш рот. Ему даже не сразу стал понятен смысл едко брошенных слов. Только когда герцог Пемброк покинул террасу, и Николас остался наедине с самим собой и охватившим его ужасом, он, наконец, осознал нанесенное оскорбление. Первым порывом было броситься следом, устроить сцену и отвесить крепкую пощечину, но тогда он окончательно лишил бы себя возможности отсрочить оплату аренды. Нет, ни в коем случае! Николас сжал кулаки. Завтра… он подумает обо всем завтра… и завтра же обязательно снова нанесет ему визит. Сохранит лицо, сделав вид, что не услышал оскорбления. Но сейчас… сейчас ему стоит немедленно покинуть этот чертов бал, потому что смеющееся лицо Роберта Пемброка и внимательные змеиные глаза Анны Элиш, прячущейся за веером, выводили его из себя похлеще недоноска Климента.

***

— Никогда прежде, — бурчала баронесса Найтштайн, словно не замечая белого, как мел, лица сына, — не уезжала с балов так рано. Как унизительно теперь смотреть леди Хайсфиш в глаза… Подумать только! Раньше она и пикнуть в моем присутствии не смела, а сейчас? Помилуйте… Совсем завралась! — Мама… прошу, помолчите… — Нет! Я раздражена аж до… Пф! — наконец, она сложила руки на груди. — Никогда ты меня не слушаешь! А мне так грустно… одиноко в этом холодном доме. Твой отец никогда со мной подобным образом не обращался… Твои сестры… бедные твои сестры! Им было начертано блистать в высшем свете, а они обречены на жалкое существование… Ох, твой отец не сослужил нам добрую службу… Катастрофа! Этот бал — сплошное разочарование. Ты видел, как много свечей? Как ярко был освещен зал? Он потратил более пяти тысяч золотых, в этом я совершеннейшим образом убеждена… Николас… Ты меня слышишь? — Пытаюсь не потерять нить Вашего монолога, матушка, — Николас чувствовал себя дурно. Теперь ему было стыдно, что он позволил уйти герцогу Пемброку без хорошей оплеухи. Наверняка эту самодовольную рожу омеги не раз одаривали резкими пощечинами. Он закусил нижнюю губу, раздражаясь только сильнее. Нет, что особенного в этом павлине, что перед ним стелилось все более-менее приличное общество их города? Что особенного в нем, как в альфе, что из-за него столичные омеги травились мышьяком? Право же, Николас не мог найти в нем ничего выдающегося: красивый — да, статный — да, с резкими, словно высеченными из гранита чертами лица — да, богатый — безусловно… Но таких альф было нетрудно сыскать. Вот Анна Элиш — совершенно другое дело. Безумная красавица, несколько раз прилюдно обвинявшаяся в смерти своего мужа, родного сына императора, погибшего на охоте, она показалась Николасу венцом женской красоты и изящества. Будь он альфой или обыкновенным мужчиной, непременно бы стал ее самым преданным поклонником. И как она позволит себе выйти замуж за такого грубияна, как герцог Пемброк? — … ты меня слушаешь? Николас! Он вздрогнул от шлепка матери. — Матушка! — воскликнул он, потирая коленку. — А ты не засыпай, пока я не разрешу! — глаза ее недобро засверкали. — И вот леди Хайсфиш… Николаса неожиданно осенило. Его мать, как и большинство присутствующих гостей, была в совершенном неведении относительно личности гостьи. — Мама, — перебил он баронессу Найтштайн взмахом руки. — Вы не знаете, что за леди была рядом с герцогом Пемброком? — Ах, она! Жуткая скромница, правда? — Николас приподнял в недоумении бровь. — Это его дальняя кузина, она носит траур по своему недавно скончавшемуся мужу. Герцог Пемброк приютил бедняжку… Кузина? Анна Элиш? — Вы уверены? — спросил он, нахмурившись. — Вам не показалось ее платье… чересчур… — Да, баснословно дорогое. Но она на содержании у герцога Пемброка, стоит ли удивляться? Кого разыграли? Его или всех присутствующих? Нет, та дама, которую Николас встретил на террасе, не могла быть просто герцогской кузиной. — Ясно… — Жаль, что у нас нет альфы… Я бы смогла породниться с герцогом Пемброком хотя бы через нее, — но тут она гневно всплеснула руками. — А ты видел, как он танцевал с Джейн? О! Эта леди Хайсфиш, никогда не упустит своего… Зачем герцогу Пемброку привозить Анну Элиш в их захолустье под чужим именем? Николас нахмурился. Нет, на сегодня с него хватит! Обо всем он подумает завтра, после крепкого стакана вина и такого же крепкого сна без сновидений.

***

Роберту никогда не нравилась привычка Анны не топить камины по вечерам и спать в ледяной стуже. — Зато умрешь в своей постели. Чем не награда за столь выдающиеся свершения во имя империи? — весело заключала она всякий раз, когда он пытался протестовать. Но тем роковым вечером он застал ее сидящей в кресле в его кабинете с трещавшими от огня дровами в камине. — Возраст? — удивленно приподнял он брови, присаживаясь напротив. — Не собираюсь ложиться спать. Пока что. Роберт окинул ее беглым взглядом: на ней было простое шерстяное платье и пальто с отделкой из меха. — И чем же ты займешься? — хмыкнул он, поднеся к губам стакан домашнего вина, прихваченный из спальни. Молчаливый ответ ему не понравился. — Он? — сощурился Роберт, прекрасно понимая, о чем она думает. — А почему нет? Миловидная мордашка, — графиня загнула мизинчик в тугой перчатке, — аристократ, — безымянный палец с изумрудным перстнем, — омега, в твоем вкусе и… одобрен мною, — она шутливо пригрозила кулаком. — Идеальная партия. — Он разорен. У него нет и медяка. — Столица останется в восторге, — парировала Анна, доставая невесть откуда зимнюю шляпку с соколиным пером. — История любви, как в книжках? Дамы и омеги сойдут по тебе с ума в который раз. — Я не готов к свадьбе, ты знаешь… — устало, все еще не веря в решительность ее намерений, проговорил герцог. — Давай поженимся мы с тобой. Столица останется не только в восторге, но в трепете. — Фу! — она скривилась, как будто съела что-то кислое. — Даже думать противно. Ну-с? — Я буду связан по рукам и ногам обетами… так быстро? — Мы сюда приехали как раз ради этого. Стала бы я волочиться за столько миль по грязи, если бы был иной выход? К тому же, вряд ли твой супруг будет настаивать на собачьей верности. Дай ему денег, статус, и он тут же забудет про тебя. Ты можешь продолжать трахать, кого захочешь. Он скривился от грубости, но все же спросил: — Не слишком ли жестоко брать совершенно ничего не подозревающего омегу и… Анна вскинула указательный палец вверх, вмиг делаясь совершенно серьезной: — Прошу, избавь меня от сентиментальности. Нас ждет великое будущее, Роберт. И перед ним я не пожалею не то, что какого-то безродного оборванца-баронета, но и себя.