Ты принадлежишь мне

Стоило герцогу Пемброку остановиться в Зеленом поместье, этот сон начинал преследовать его каждую ночь. Кажется, тогда ему было около шестнадцати. Он засмотрелся на море, мерно разбивающиеся о скалы волны, быстро вспыхивающую и также мгновенно пропадающую радугу, когда в его голове раскатом прогремел елейный голос: «Будет известно миру! Великая графиня Элиш обещана моему сыну!». Он передернул плечами — не любил вспоминать ту ночь, когда впервые за долгие годы увидел женские слезы на фарфоровом лице, и крепче завернулся в меховой плащ. Немного поразмыслив, Роберт, чуть приподнявшись в стременах, пустил рыжую кобылу рысью вниз, вдоль обрыва, а уже возле реки остановил ее, снял с головы капюшон, закурил немного промокший самокрут и вдохнул ноздрями холодный горно-морской воздух Аргоса. Объезжая главные дороги и больше скрываясь по лесам и в горных непроходимых чащах, не заезжая ни в одну корчму и сторонясь поселений, он практически никого не встречал и ни с кем не переговаривался все эти недели, поэтому был в мрачном настроении. Молча докурив, Роберт решил переезжать мелкую, никогда не замерзающую речушку вброд. Кобыла, звякая подковами по усеянному камнями дну, на ходу потянулась было попить, но он заторопил ее, и лошадь, качая головой, выскочила на пологий берег. Впереди выжидал лес. — Пошла! — пробубнил скорее себе, чем кобыле Робб, наматывая поводья на кулак. Лошадь сорвалась с места, мгновенно переходя с шага на рысь, с рыси на галоп, преодолевая поваленные деревья и принесенные с гор оползнями и ливнями камни непринужденно, не зная усталости. Пару раз за ними пыталась увиться свора обезумевших от голода волков, но то они не выдерживали погони, то Робб, зачаровав феромонами, уводил их на тракты, где уже за них принимались несшие дозор рыцари. Ему не было дела до попадающихся василисков и варгов, оставалось несколько часов до сумерек, и он хотел как можно скорее добраться до какой-нибудь пещеры или грота, или на крайний случай укрыться у кого-то в конюшне. Как же Робб был хмур и зол! Уже несколько недель он мотался по островам Аргоса по приказу Элиш, ожидая от нее хоть весточку, хоть знамения. Он пару раз останавливал лошадь, всматривался в чащобу или в сторону ближайшего берега, прислушивался к медленному щебетанию птиц, а затем снова пускал кобылу машистой рысью. Но на одной из таких остановок, во время которых Робб силился понять, не сбился ли он, произошло непредвиденное: лошадь споткнулась, достала коленями земли, едва не упала и, кое-как выправившись, проворно вскочила на ноги. — Стой, стой, — лицо Робба исполосовала почти голая еловая ветка, и он пытался утереть рукавом кровь с лица. — Стой, я сказал, не крутись. Кобыла зафырчала, повела головой и остановилась, пожевывая траву. — Плохая примета, — заметил вслух Робб, натянул поводья и повел лошадь влево. Обратная сторона медали общения с этой ненормальной Элиш — он теперь замечал дурные предзнаменования и в черных котятах. Более того, он даже начинал в них верить. — Блядь, — досадливо сплюнул он, заслышав встречь себе явно континентальный говор и скрип туго затянутых пластин на доспехах, остановил лошадь. Та двинула ушами, повернулась. Неужели люди принца? Но он же вырезал тот отряд, человек пять или семь, еще под Зеленым поместьем, сжег все их дневники, заметки, письма, чтобы ненароком не навести на свой след на Аргосе, кинул тела на растерзание варгам, а те обрадованно пировали несколько дней, не трогая проезжающих по тракту тучных купцов. Он без сомнений выиграл себе несколько месяцев, потому что давно научился заметать следы не только от принца, но и от профессиональных следопытов, иногда даже магов, коих тот в избытке нанимал из подполов, прознав про их с Анной намерения. А вдруг те маги-ренегаты? Последние два попались особенно сильные, был трудный, изматывающий, почти неравный бой, и он еле унес ноги в тот день, зарубив одного, а второму оставив глубокую дыру в плече. Если предатель не сумел сразу же выхлебать один из своих чудодейственных эликсиров, то сейчас был точно мертв. Робб птицей слетел с кобылы, кинул поводья на голую еловую ветку, так, для вида, и направился вперед, ближе к тракту, вытаскивая из ножен короткий меч с навершием в виде двуглавого чудовища: одна голова оленья, вторая с раскрытой пастью льва. Пемброк и Элиш. Он любил холодное оружие и больше полагался на него, чем на свои феромоны, к тому же так легче было сойти за странствующего душегуба-сироту, чем за доминантного альфу-аристократа. По тракту ехал, видимо, бронник — вся его телега была набита до отказа латами и нагрудниками. Он, одинокий и сгорбленный старик, от скуки то напевал себе что-то под нос, то разговаривал со своей кобылой о чем-то совершенно пустом и глупом. Робб подождал, пока он скроется за очередным поворотом, вышел на большак, долго всматривался в чащобу напротив. Где-то слева голосисто подвывала собака, желтел огонек — селение, а значит будет и убежище от промозглого ветра. Робб передернул плечами от холода, убрал кинжал и уже хотел направиться обратно к своей кобыле, как неожиданно его сбил с ног магический заряд такой мощи, что в глазах на секунду потемнело и стало труднее дышать, легкие будто бы обожгло. Он хотел было резко подняться, но тут же его накрыло новой волной, голова затрещала, ноги онемели. Еле разлепив влажные от слез глаза, Робб попытался разглядеть кого-то, кому могли принадлежать выбросы этой энергии, но ничего — большак был пуст. Анна? Здесь? Она только научилась преодолевать пространство и не могла оказаться так далеко от императорского дворца. Но вне всякого сомнения — магичка. Скорее всего умело контролирующая свои силы, иначе Робб бы услышал беспокойное ржание своей кобылы. Кроме Анны никто не приходил на ум. Гунн освежевали на прошлой неделе, Хильд — в прошлом месяце подвесили в родной деревне, а Велунда сожгли на площади только вчера. Других магов Робб не знал. Значит, все же Анна! Свистнув коротко и звонко, радостно улыбающийся во весь рот через мгновение он взлетел в седло верной лошади. — Пошла! Робб натянул поводья, как вдруг его резким движением стащили с седла. В темноте блеснули алые глаза. — Твою, — Робб сумел сгруппироваться при падении, только сильно ударившись об острый камень бедром, поднялся на ноги и, пару раз хватанув воздух вместо рукояти меча, вытащил оружие из ножен. — Ты? Тот самый маг, которого он не сумел или просто не успел прикончить, — в той драке ему так сильно досталось, что он пытался как можно быстрее скрыться, иначе его бы нагнали другие гончие. Предзнаменование оказалось верным. — Герцог Пемброк, — тот просто сообщил истину, крутанув пару раз в ладони меч, двигая шеей, будто у него за воротник попала труха, а ведь вены вздутые, иссиня-зеленые, кожа пористая, бледная. Он потратил на регенерацию слишком много сил, решив, что доминантный альфа, пусть и сопляк, окажется чересчур сильным противником для реванша. — Теперь-то не сбежишь, мудак. Я подготовился. А мы-то думали, что просто какая-то аристократическая выхухоль. А, нет, тут у нас сам герцог Пемброк да магичка, — он сплюнул, — Анна Элиш. Твоя голова покатится вслед за ее. — Ты видел, что я сделал с твоим другом, — Робб, судорожно решая вступать ли в бой с ним или тактично отступить, пятился, пока он наступал тяжелым шагом. — Уходи, и будешь жив. — А я видел, что мы тебя чуть не порубали в капустные листы. Доминантный альфа… Если бы не твоя сука, я бы уже давно вез твою голову принцу. Заметив короткое движение ногой — подготовительную стойку для резкого выпада, Робб среагировал почти мгновенно: бросился в сторону чащобы, не острием, а плашмя отводя от себя материализовавшийся с помощью магии арбалетный болт. Но во сне, в отличие от реальности, за ним следовал всегда второй. Неизменно попадающий в цель. Истекая кровью, не смея пошевелить даже пальцем, он видел только горящую заживо на костре Анну Элиш и слышал хохот собравшейся на казнь толпы.

***

Роберт показался Николасу угрюмее обычного. — Вы плохо спали? — решил поинтересоваться он чисто из вежливости, на что получил неожиданно честный ответ: — Плохо. Николас, отвыкший от обыкновенной прямоты в разговорах с аристократами, удивленно моргнул. — Не ожидал? — усмехнулся герцог, пока вышколенные по-военному суровой Клавдией слуги расставляли перед ним поистине королевский завтрак: воздушная запеканка, фрукты, ягоды, сваренные вкрутую яйца, теплый хлеб, сыры — среди аристократов эта мода подавать блюда без идеальной сервировки называлась «крестьянской». — Конечно, не ожидал. Ты-то всю жизнь проспал в одиночестве. Хитрющая улыбка, с которой Пемброк решил размазать практически белое масло по мякоти булки, показалась Николасу оскорбительной: — Вы сами сказали, что Вы вольны делать, что угодно. Отчего же не делаете? — Я же не животное какое, — вновь хмыкнул герцог. Малиновое варенье потекло по длинным пальцам, и нечто внутри Николаса, что он проклинал каждую течку, неожиданно представило, как Роберт Пемброк кормит его с рук. — Могу сдержаться до свадьбы. Тем более мы во владениях старой ведьмы, — наверное, он говорил о Клавдии, хотя Николас наблюдал лишь за тем, как чужой язык слизывает с костяшек липкую красную жижу. — Она мне не простит такого поведения. Поймите, баронесса Августина мне как мать. Николас знал эту историю. У каждого негодяя в романах обязано было быть несчастное детство. Он сглотнул вставший в горле ком, когда Пемброк наконец решил откусить от несчастной импровизированной брускетты аж половину. — А мне… мне очень понравилось здесь, — решил признаться Николас. Впервые за долгое время его не мучили кошмары о прошлой жизни, и он не проснулся в разбитом состоянии с одной-единственной мыслью: а как там все? Что с матерью, что с отцом, что с друзьями? Как там каждая из его бывших? — Я рад, — сухо ответил герцог, продолжая наслаждаться завтраком. — А теперь помолчи. Голова раскалывается. Нет, подумал Николас. Все-таки, как бы он не хотел, омеги из него не выйдет. Его не приводили в восторг ни эти глубокие синие глаза, ни мужественный подбородок, ни широкие плечи, на которых, казалось, держался весь небесный свод, ему по большей части даже были безразличны эти пальцы. Внутри него жило нечто иное, что просыпалось в течку и завладевало его телом и разумом, но Николас не считал омегу собой, а себя — омегой. В конце концов, еще ни разу чей-то член в заднице не сделал кого-то пидором. — Забыл вам сказать, — неожиданно проговорил герцог, облизывая десертную ложку. Благо, не пальцы. Он любил сладкое, это было ясно с их первой личной встречи. — Сезон охоты в самом разгаре, поэтому я предлагаю тебе поучаствовать. Умеешь? Николас едва в седле-то научился держаться без риска свалиться в канаву. Впрочем, если он переломает себе все кости и помрет от рассвирепевшего дикого кабана, то просто очнется в то же утро живой и здоровый. — Умею только прогуливаться. — Значит, поедешь, — тоном, не терпящим возражения, огласил Робб. — И на кого… охота? — На снежных барсов. Они уже спустились с гор, поближе к скотине. Николас понятия не имел, как проходит охота на снежных барсов. Ему представилось что-то вроде сафари. — И как мы… — Мы? — едва не хохотнул герцог. — Никаких мы. Ты, как омега, будешь с нетерпением ожидать с остальными омегами меня. Непременно бросишься мне на шею и оросишь слезами мой охотничий дублет, как только я преподнесу тебе пару тушек снежных барсов. Не забудь — на глазах у всех, не здесь, ты будешь изображать из себя влюбленного в меня по уши баронета Найтштайна.

***

Изображать влюбленного идиота Николас не умел. Во-первых, он никогда не был влюбленным идиотом даже с дамами. То есть, с женщинами. Чертов местный сленг фэнтезийных романов! Ну, а в во-вторых, он не горел желанием изображать идиота, влюбленного именно в герцога Пемброка. — Черт бы его побрал! — Николас с досады пнул ножку кровати. Вот были такие мужики, которых некрасивыми язык не повернется назвать. Взять хотя бы его друга, Дерека. Если кто-то бы спросил любую девчонку в университете: «Ну, как тебе Дерек?» — то получил бы в ответ целую гору нелицеприятных эпитетов. Павлин, петух, мудак, козел, мразь, сукин сын… Как его девки только не полоскали. Но Дерек ездил на дорогой тачке, наследовал кое-какой, а все-таки бизнес отца и был красив традиционно-американской, приторно-смазливой красотой, поэтому кто-то да прыгал к нему в постель. Казалось, каждый парень мечтал быть на него похожим. «Нет, ну, Дерек-то заебись, бабы ничего не понимают», — говорили открыто, не стесняясь. Быть обвиненным в пидорстве по отношению к Дереку было незазорно. По мнению некоторых, пидором вообще можно было стать только ради Дерека. А герцог Пемброк напоминал ему его. Не внешностью, боже упаси, этому болвану, сыну маминой подруги, вымахать под два метра и раздаться в плечах. А в том, как герцога провожали взглядом даже мужчины. Зависть в их глазах мешалась с восхищением, граничащим с платонической влюбленностью. — Чего это я? — спросил Николас самого себя, глядя на отражение в зеркальце. Еще вчера он не имел ничего против самого факта брака и секса с этим мужчиной. Да что там вчера! Сегодня утром он вполне представлял, как ложится под него в течку. Но ведь… Ведь это как трахнуться с Дереком! Блядь, какая гадость! Одно дело Дереком восхищаться, как никак — лучший друг. Другое дело (совершенно иное!) с ним спать. Лечь под него, как те девицы, протяжно воющие от наслаждения, пока он их трахал. — Жуть какая! — скривился Николас, отбросив на кровать зеркало и сжав кулаки. — Блядь, зачем я об этом подумал! Господи! Блядь… Не думай, не думай, не думай… Видимо, ему в самом деле не стать полноценной омегой.

***

«Милый мой Роберт, Не предавайся унынию, умоляю. До цапли дошли слухи. Как приготовления к свадьбе? Твоя Анна».

***

«Если тебя так забавляет эта ситуация, могла бы составить мне компанию и увидеть все своими глазами»

***

«Дорогой Робб, Воздух ущелья плохо влияет на мои волосы. Потом их не расчесать. Твоя Анна»

***

— Блядь! — Робб скомкал письмо на глазах у Клавдии, швырнув его в камин. — Если она пошлет хоть еще одно письмо и там будет что-то не по делу, — он пригрозил баронессе пальцем, — я за себя не ручаюсь… — Мне теперь их вскрывать? — удивленно уточнила она, даже не дернувшись, когда герцог схватился за очередной кувшин вина. — Да, нервов у меня все равно не осталось. Еще и вечно недовольная рожа будущего мужа, валандающегося по замку, будто привидение. У него дел, что ли, нет? — Прошу Вас… а как же охота? — Она же завтра, а не сейчас, — прорычал Робб сквозь зубы, все же замерев с бокалом в руке. — К лешему! — и опрокинул его залпом. Клавдия не повела и бровью. — У графини не остается в последнее время сил для активной переписки. — Конечно, — недовольно буркнул он. — Когда я нашел Гейр и Скульд… — Роберт поморщился, отвернувшись к камину и вытянув ноги вперед, чтобы гончая, лежавшая рядом, поудобнее устроилась у его лодыжек. — Одной успели отрезать пальцы, вторую практически замучили до смерти. Там работы непочатый край, а еще все на виду у цапли. — Баронет знает о ваших… — Клавдия на мгновение задумалась, как бы поточнее это все назвать. — Делах? Робб посмотрел на нее, как на сумасшедшую: — Я похож на идиота? — А если… — Он — воля Анны. На этом разговор окончен, — хмыкнул он, схватившись за кувшин и даже не наливая себе в кубок. — Жаловаться здесь имею право только я.

***

Николас уже в который раз за вечер пролистал все страницы личного дневника, но особых намеков на «некие обстоятельства» так и не нашел. Если идти строго по сюжету, то сейчас и герцог Пемброк, и графиня Элиш, и главная героиня с главным героем, и тем более он сам находились задолго до начала основных событий, которые непременно начинали свой отсчет с императорского приема, где Жозефина получала титул «королевы весны» практически единогласно. Кронпринц, конечно, не сводил взгляда, следил, как зачарованный, за каждым движением ее юбок, за каждым ее словом, жестом, улыбкой… Тьфу, приторная муть! Кто вообще мог впустить Жозефину, обедневшую то ли маркизу, то ли баронессу, то ли хер пойми кого — показания автора менялись чуть ли из главы в главу, — на прием к императорской семье? Да будь она четырежды Анжелиной Джоли и Скарлетт Йоханссон в одном флаконе, как мог хоть кто-то, относившийся к любой челяди не лучше, чем к собаке, разглядеть в ней писаную красавицу? Особенно, когда рядом находилась графиня Анна Элиш. Николас хорошо запомнил, как Вернер, вившийся вокруг него на том злополучном балу, словно волк у загона с овцами, впервые рассмотрел ее и полушепотом произнес: «Какая…». Слово неопределенное и недоговоренное; он моментально взял себя в руки и больше ничего не прибавил, однако этого было достаточно. Бред сивой кобылы, что Жозефина могла ее затмить! — Ты читаешь? — Николас вздрогнул, едва не выронив дневник из рук и не свалившись с края кровати. На пороге его комнаты, мерцающей в полумраке свечей, стоял герцог Пемброк в богато украшенном халате. «Южный» стиль, видимо, был в моде. — Я? — удивленно хлопнул он глазами, пряча книгу под подушку. Не хватало еще прослыть и здесь сумасшедшим. Хорошо, что новости разносились с трудом, иначе бы Роберт Пемброк никогда бы не женился на помешанном баронете Найтштайне. Хотя подождите-ка, почему «хорошо»? Николас недовольно нахмурился. Настроение его в последнее время скакало беспрестанно. — Да, читал. — Есть одна проблема, — совершенно серьезно проговорил герцог, сделав шаг навстречу. Двери позади него плотно закрылись. — К-какая? — Николас аж побелел. Неизвестность его и без того всегда пугала, а тут еще… — Феромоны. Я должен оставить на тебе феромоны. Поэтому, — не смущаясь ни капли, он повел плечом, скидывая с себя тяжелый халат и оказываясь абсолютно голым, — тебе придется мне отсосать, мой возлюбленный жених.