Ты принадлежишь мне

Разговор должен был состояться. — Закрой дверь, — не то попросил, не то приказал Роберт. Здесь и сейчас. — Ты хотела поговорить? Анна не ответила, только подошла и встала по правую руку, так же вглядевшись в окно. Ее плечо было в который раз за вечер перевязано: Жозефина сумела его раздробить внутри и скрыться, пока ей самой не оторвало ноги. — Я узнала… узнала совершенно случайно. Долго не верила, хотела потянуть время в тщетной надежде, что это неправда. Но… она правда смогла. Это он. Пемброк на мгновение опустил глаза, но тут же, взяв себя в руки с видом человека, умевшего это делать в любых ситуациях, выпрямился и, скрестив руки на груди, проговорил: — Я догадывался. Как только ты сказала, что мы его используем для фокуса. Но не пояснила, для какого… — Если нас Тристан убьет на месте, когда у него появится возможность, то его схватит живым, — ей самой ее голос показался будто далеким и чужим, как будто она слышала его со стороны. — Я обещала, что предотвращу это любой ценой. — Что ты предлагаешь? — Уходи… — она дотронулась до его плеча. — Бери его и уходи. Никому ничего не говори. Никому ничего не рассказывай. Уходи. Я смогу вас укрыть. Да, я знаю, что сейчас не время, но разве для войны есть подходящее время? Мы сможем ему противостоять. Мы уже не те, что раньше, и не прячемся, как крысы по подвалам. Робб не отвечал, продолжая вглядываться в темноту ущелья за запотевшим окном. — Против нас не только Жозефина и Тристан. Против нас их армия и маги-ренегаты. Обученные солдаты, закаленные в походах. Сколько вассалов встанет на мою сторону, если узнают о тебе? А сколько останется с тобой? Я видел, как умирают, Элиш. Я видел, как люди падают в снег, зовут жену, мать, детей, как они бегут — и их убивают в спину, как они поднимают руки — а их убивают в лицо. Я видел, как человека разрывает на куски и как корчится на полу твой друг от черной магии… Я смотрел, как четвертуют тех, кто осмелился ему противиться. Я дал клятву, как все мои предки. Скажи, Анна, посмотри мне в глаза и скажи, — он повернулся, медленно поднимая глаза и смотря прямо, без утайки. — Скажи мне, как мне можно после такого махнуть рукой и уйти? Она знала, что никак. Поэтому отвела взгляд. — Есть вещи, которые выше всего. Ради своей шкуры я пойду на многое… Но не на все. Это я, Анна, не мои вассалы, не твои юные магички. Я, Роберт Пемброк. У меня есть собственные принципы, собственные мысли и своя собственная жизнь. И я останусь. Используем его. Это наш единственный шанс наконец-то покончить с ним и Жозефиной. — Робб… — Скажи… Он любил человека, который больше не человек. Так сильно его любил, что был готов простить ему все. Но когда тот повернулся к нему спиной, — он схватил ее за руки, — когда он на мгновение стал уязвимым… Скажи только честно… Тебя разве не охватила радость? И снова Анна поняла, что он прав. — Иногда, — Робб сжал ее ладони, заставляя посмотреть себе в глаза. — Иногда самое лучшее, что мы можем сделать в своей жизни, кажется остальному миру совершенным предательством. Возможно, ты предаешь его, обрекая на смерть, — он снова повернулся к окну, переплетя ее пальцы со своими, — Но я верю, что любовь уходит. И повернись к нему Тристан вновь спиной, он поступит так же. Анна мотнула головой, схватившись за виски, отошла от окна и рухнула в кресло. — Он другой. Не тот, кого я знала. В этом и суть. — Если другой — то тем более убьет. — А если нет? — она подалась вперед, когда он отвернулся, сложив руки в замок за спиной. — Сколько раз ты думала, что вот тот ритуал — последний? — неожиданно спросил он, не поворачиваясь. — А сколько раз он сам убеждал тебя в том, что больше ничего такого не повторится? В четвертый раз, когда на них больше не смотрели темные карие глаза, а глядели, сверкая, красные глазницы, он все равно поцеловал его. Анна так сильно испугалась тогда, но даже спустя столько лет не могла понять чего больше: того, что никогда больше не сможет увидеть друга, если бы ритуал прошел неудачно; того, как сильно, безоговорочно и по-настоящему этот идиот любил его; того, что подростка, пригласившего их на Рождественский бал не существует и вместо него — чудовище, убийца, сумасшедший, навсегда погрязший в темной магии и безнаказанности. Но она зажмурилась и обняла его, принимая сладкую ложь за правду. Кажется, даже Пемброк тогда ухмыльнулся. Но не презрительно-издевательски, как всегда бывало, а как-то по-другому. Как будто удивился. Завидовал. У Тристана была не только бессмертная душа, но и бессмертная любовь, которая достается не каждому праведнику. — Мне противно. Мне противно, Робб. От самой себя, от… От того, что я делала. От того, кем я хотела стать… — она запустила пальцы в волосы и уперлась локтями в колени. — Я ненавижу себя за то, что позволила ему это с ним сделать. Я же обещала! Все эти воспоминания, стоило мне убедиться, что Жозефина правда смогла… — Он единственное, чего хочет Тристан. Почему воспользоваться им — предательство? — Я не могу так! — взвыла она, закрывая лицо. Робб поморщился и вздохнул — видят небеса, он не хотел этого говорить, но ночью разговоры всегда сворачивают не в ту степь: — Просто подумай о том, что он никогда его по-настоящему не любил. А ты просто закрывала глаза, хотя знала правду. Его спокойные, уставшие черные глаза, блестящие от полной луны за окном, и ее, еле различимые зеленые, встретились, но Робб увидел в них такую неизбывную тоску, неясную смесь благодарности и осуждения, что было трудно выдержать взгляд — он отвернулся и зашагал прочь. Хлопнув дверью гостиной, он исчез в тишине ночного Зеленого поместья, пока Анна впервые за долгие годы разрешила себе разрыдаться. Случайный порыв ветра распахнул окно, впустил влажный зимний воздух, взъерошил все бумаги на столике, прошелся по обоям, поиграл ее волосами и растворился на улице. А Анна пыталась крепче зажать ладонями рвущуюся изнутри истерику, не замечая, как руки становятся липкими от потока соленых слез. Ведь впервые она увидела Ника, когда проживала свою девятую жизнь, и попрощалась с ним на двенадцатой.

***

Николас почувствовал, что лежит на чем-то мягком и теплом. Не снег — уже радовало. Он открыл один глаз, уставившись на балдахин перед собой, затем второй, и тут же поморщился. В окно било яркое зимнее солнце. — Проснулся? — раздался женский голос, и на мгновение он испугался. Вновь Жозефина? Николас повернул голову. В кресле сидела графиня Элиш. От потрепанного охотничьего костюма не осталось и следа: она была укутана в черную шаль с золотым кружевом да утянута в атласное платье того же цвета, что и шаль, с длинными руками и высоким лифом. — Что произошло? — спросил Николас, больше не ощущая липкого страха. С Анной он чувствовал, что его водят за нос, как ребенка, а не хотят повесить на ближайшем суку. — Жозефина ворвалась в твое сознание, решила покопаться в воспоминаниях. Но так как они у тебя запечатаны, она с трудом их достала. Получила по заднице от меня, — она спустила шаль на плечи, показывая фиолетовый синяк, расползавшийся на ключицы паутиной. — Хороший был бой. Как и всегда. Все-таки талант есть талант. Николас нахмурился. Ему казалось нечего терять. — В-вы… кто вы? Что я видел? Какие воспоминан… Дверь в спальню скрипнула, и на пороге появился Робб. В простой домашней одежде, с растрепанными волосами, мрачнее любой из грозовых туч. — Ты как раз вовремя. Садись, — даже туфли и носки у нее были черными. В траур Анна играла мастерски. — Начнем с того, — проговорила она медленно, как только Робб уселся рядом с Николасом, у изголовья, — что мы знаем, что ты не Николас Найтштайн. Ты узурпировал его тело. Дрогнув, Николас нервно ухмыльнулся, потупившись и сжав простынь в кулаках: — Ч-что за… бред… — Ты Ник Хлидскьяльв, — резко пресекла его истерику Анна. — Омега Тристана Хлидскьяльва. Звучала какая-то белиберда. Николас даже не сразу бы эти названия-то повторил. — Воспоминания, до которых в полной мере не добралась Жозефина, это твои реальные воспоминания о здешней жизни. Кажется, это была твоя восьмая жизнь, но я точно не помню. — В-вы… с ума сошли? — прошептал одними губами Николас, продолжая прятать за улыбкой беспокойство. — Я никому… не расскажу, что вы ведьма… Н-но… не надо меня так разыгрывать, ладно? Чего вам от меня надо? Анна вздохнула. Тяжело, обреченно, но все же продолжила: — Мы — чародейки. Я, Жозефина и еще дюжина дам из великих домов. На нас начались гонения, как только в культе случился разлад. Около пятидесяти лет назад, когда пропал Ник, омега главы культа. Но я считаю, что гораздо раньше. Когда Тристан поставил своему омеге метку, — Николас машинально схватился за загривок. — Теперь мы горим на кострах и скрываем свои способности. Так как в руках Тристана и Жозефины сосредоточены основные порты и залежи металлов, из которых можно изготавливать для таких, как я, цепи и ошейники, мы практически бессильны. К тому же мы связаны нерушимыми узами: ни я, ни она не можем нанести друг другу смертельных ран. Ни один маг, кого принял культ, не сможет навредить другому. Поэтому Тристан и Жозефина пытаются вывернуть мне и моим соратникам руки, оставив нас без союзников, обыкновенных магов. Хрупкое равновесие меж нами нарушено. Мы в преддверии резни, после которой останется только горстка магов, ненавидящих друг друга до слепоты без возможности хоть как-то навредить. Она мгновение замолчала, поджав губы, словно силясь не заплакать, и, вновь собравшись с силами, заговорила: — Чародейками могут быть только женщины. Но Тристан — единственный доминантный альфа, выбранный Хлидскьяльвом, поэтому у него есть способности к магии. Не такие выдающиеся, как у меня или Жозефины, но все-таки есть. К тому же он один из немногих, кто практикует черную магию… Об этом позже. Так вот. Так же между чародейкой и выбранным альфой может произойти «обет вечных уз». Альфа становится глазами и ушами чародейки, она — вечным хранителем его рода. Я связана узами с Пемброком, — Николас посмотрел украдкой на Робба. Он как будто спал: сидел с опущенной головой, сцепив руки в замок и даже не моргая. — На протяжении семи столетий я и Пемброки — друзья. С каждым герцогом у меня связь, которую нельзя разорвать. — С-семь… что… хватит, это уже не смешно… — Мы могли бы не стареть, но тогда было бы сложнее жить среди людей. Мы перерождаемся всякий раз, наше тело смертно, как у людей. Но мы помним все свои жизни. Жозефина — самая молодая ведьма культа. Это ее шестая жизнь. И все же ее наградили не только гением в практической магии… Она оказалась хитрее, чем я ожидала, — Анна вновь тяжко вздохнула. Говорить без умолку становилось все труднее. — Она заключила обет с Тристаном в пятую жизнь. И с тех пор искала возможность вернуть его омегу в этот мир. Николас поморщился. Словно вспышка от фотоаппарата перед глазами промелькнуло заснеженное озеро. — Чародейки черпают свою силу из альф, с которыми заключили обет. Многие выбирают себе великие дома, потому что история рода, связи — все это имеет невероятную ценность. Жозефина и без того невероятно талантлива, а теперь еще и силу из Тристана черпает, как из колодца. Я начинаю ей проигрывать в дуэлях, потому что Робб, — она впервые улыбнулась, правда, грустно, — всего лишь человек, а не маг. Ему доступны кое-какие фокусы, но не больше. Скоро подойдет момент, когда я не смогу ей противостоять в одиночку. И тогда она доберется до тебя. — Меня? — глупо переспросил Николас, моргнув. — Слухи говорят: «Омега Тристана был убит на островах Аргоса». А правда такова, что «омега Тристана сбежал в другой мир, мир, до которого не добраться ни одному магу». Но, как видим, — она положила ногу на ногу, поудобнее устроившись в кресле, — Жозефине все законы не писаны. Она насоздавала порталов в этот мир, хотя это магия наивысшего порядка. Можно было бы создать десять, двадцать порталов… Но она смогла поддерживать около трехсот. Ее бы силу, да в нужное русло, — хмыкнув, Анна посмотрела на изумленное лицо Николаса. — Альфа без своего помеченного омеги — ничто. Как и омега без своего альфы. Он все тот же. А ты теперь не тот Ник. Ты некто совершенно другой, хотя и являешься им, а потому… я прошу тебя, — неожиданно она поднялась и опустилась на колени, склонив голову, — помоги нам. Да, мы используем невинного человека в борьбе за власть. Но нас ждет славное будущее. Будущее без таких, как Тристан или Жозефина. Николас от изумления открыл рот. Как все пришло к этому? Он и ее-то в пол-уха слушал, думал, что несет чушь, прикалываясь, или все ему снится. — Я… — он повернул голову, но на коленях стоял и Робб, послушно повторяя за госпожой. — В-вы чего… — Прошу, помоги нам. Он поверит в каждое твое слово… в каждый взгляд… и каждый жест…

***

Жозефина вылетела из портала к озеру, запутавшись в плаще и окрасив рыхлый снег в красный. Сука Элиш едва не оторвала ей ноги своим новым заклинанием, которое и то, судя по ее удивленному лицу, получилось случайным образом. — Тварь! — взревела она, стукнув кулаком по земле. Она знала, что превосходит любого живущего мага в этом мире в способностях: с самого рождения Жозефина чувствовала, что было недоступно даже таким высокоранговым чародейкам, как Элиш, но тем не менее всякий раз проигрывала ей в дуэли. Тристан частенько успокаивал ее бредом об опыте. Сколько же прожила эта тварь, раз она могла выстоять против нее столь долго? Против кого она направляла свои силы? Неужто Пемброк был такой лакомой добычей? Особенно нынешний, красавец-альфа, которому не было равных во владении мечом? — Наткнулась на нашу любимую бешенную суку? — Жозефина подняла взгляд, встречаясь с красными глазницами. — Он… у меня получилось, Тристан, — прохрипела она, выплевывая кровь и не предпринимая попыток подняться. — Он здесь. И он под Пемброком. На нем его феромоны. Но безрадостные красные глаза уже смотрели не на нее, а вдаль, на покрывшееся льдом озеро, и Жозефина чувствовала, как начинает задыхаться от выпущенных феромонов.