Ты принадлежишь мне

— Николас, черт Вас раздери, Найтштайн! Вы будущий герцог Пемброк или лентяй? — шерстяное зимнее одеяло полетело с Николаса, словно ничего не весило. Слухи не врали, у Клавдии рука оказалась тяжелой. — Ч-что… происходит? — он даже глаза продрать не успел, как с него мигом сорвали ночную рубашку, надавав совершенно не-герцогских подзатыльников. — Ч-что Вы себе… — Герцог Пемброк, мой господин, — баронесса смотрела на него с легкими нотками отвращения, пока служанки безмолвно выполняли ее такие же безмолвные приказы. Неудивительно, он несколько дней провалялся в постели и не принимал ванну, прокручивая в голове последний разговор с Пемброком, — дал мне волю. Наказал обращаться с Вами, как мне заблагорассудится, лишь бы поднять Вас с этой кровати и привести в чувство. Никому, милорд, не нравятся омеги-лентяи. И никому не хочется смотреть на постное лицо. В ванну его, немедленно! Его скребли, но не царапали, его обливали то горячей, то почти ледяной водой, пока он визжал, словно новорожденный поросенок, ему массировали голову, его кутали в махровые полотенца и одевали в шелка — словом, приводили в надлежащий вид, чтобы по итогу затолкать на завтрак с Робертом Пемброком, совершенно, судя по удивленному взгляду, не ожидавшим компании. — Так рано? — он с одобрением поджал губы, кинув кость вертящейся у ног гончей. А сам-то кормить их со стола Николасу запрещал. — Чудеса. — Клавд… — Баронесса Августина. Она тебе в матери годится, — хмыкнул Робб. Выглядел герцог бледнее обычного. Если подумать, в последнее время он редко выходил из своих покоев, предпочитая запираться в спальне или в кабинете. Даже накидку из снежного барса передал через Клавдию. Спорить смысла не было, и Николас, наконец, взяв в руки ложку, проговорил, цедя сквозь зубы: — Баронесса обращалась со мной… — Верно, — герцог кивнул. — Я приказал ей прогнать твою хандру. Она умеет навести страху. — Вы? Приказали? — Ничье слово, кроме моего, на этой земле не имеет власти. — И чем я должен заниматься после того, как баронесса по Вашему приказу прогнала мою хандру? Николас надеялся застать его врасплох, но Робб удивленным не выглядел: — Подготовкой к свадьбе, — совершенно буднично ответил он, кидая очередную кость ластящейся собаке. — Ну, и домашними делами, которыми ты решил не заниматься. Прошло уже несколько недель, как ты здесь. И несколько лет, как ты в этом мире. Я думаю, пора жить по нашим законам. — Я до сих пор не дал своего согласия. — На что? На предложение графини Элиш? Не дал, — согласился Роберт. — А на мое — согласился. Поэтому ты станешь моим мужем, получишь мою метку и будешь выполнять все, о чем бы я тебя не попросил. Я ясно выразился?

***

Сам Роберт Пемброк, будучи герцогом и альфой, к свадьбе, конечно же, не готовился. Как известно, люди такого положения редко уделяют внимание мелочам, из которых обряды и состоят. Им достаточно надеть парадную одежду, мантию, прикрепить парочку имперских звезд, похвастаться лучшими ножнами и искусным мечом, встретить у алтаря то бледнеющего, то заливающегося краской омежку, крепко его поцеловать на глазах у счастливой родни да напиться перед первой брачной ночью в предвкушении широко расставленных ножек и текущей дырки. Это Николасу приходилось тупо глядеть на различные ажурные салфетки и делать вид, что он понимает разницу между южным орнаментом и северо-западным. — Какая? — строго спросила Клавдия. Судя по тону, здесь был правильный ответ, и Николас с тяжелым сердцем ткнул, что ему действительно понравилась. — Хм. Не попал. — Хорошо, — прозвучало разочарованно. Никто его принуждать к этому правильному выбору не смел, несмотря на тонну прочитанной макулатуры, где каждый, от служанки до бедняги-рыцаря имел наглость диктовать господам собственный вкус. Видимо, было решено позволить ему позориться до конца. Тень на герцогство Пемброка Николас бы не кинул, ибо не выросло той тени, что могла бы на него кинуться, а вот на себя — пожалуйста, к самому яркому удовольствию столичных сплетников. — А цвет? Николас прищурился. Вопрос с подвохом? — Они же все белые, — решился он. — У белого множество оттенков, — Клавдия посмотрела на него так, как обыкновенно смотрела баронесса Найтштайн, когда он отказывался изучать типичные для омег занятия вроде вышивки да шитья. — Пусть остается такой же… — М. Снова не попал. — А сколько будет гостей? — Николас посчитал, что безопаснее всего будет перевести тему. — Здесь — около ста, в том числе и приближенные лично к герцогу простолюдины. В столице мы надеемся собрать около тысячи гостей, а также пригласить всю Вашу семью погостить. — Сестры… — он вспомнил, как ему приходилось их ловить по всему дому. Непоседливые миниатюрные выдры — хоп-хоп, и уже вне поля зрения. — За ними присмотрят. Тон не оставлял никаких сомнений — все уже решено, и здесь слово Николаса не имело значения. — Вы будущий герцог Пемброк, если Вы не проведете должной церемонии, над вами будут насмехаться, — зачем-то напомнила Клавдия. — Тем более, Его Высочеству прочили графиню Элиш в жены, пусть даже он и доминантный альфа. Нельзя дать повода для сплетен и злословия. Вы и без того родословной и положением всячески ей проигрываете. Николас приосанился. Она сейчас ему помогала? Или замысловато оскорбляла? Давала советы или предостерегала, угрожая? — Я… — Графиня Элиш происходит из очень древнего рода. К тому же она перерожденная ведьма, — он дернулся, будто от кнута. Значит, Клавдия знает? Судя по ее невозмутимому лицу, она будто бы знала обо всем едва ли не с самого начала. — А Вы? — нет, не обо всем и не с самого начала. — Барон Найтштайн, разоренный вусмерть непосильными налогами. Как и я, Вы принадлежите низшему сословию дворян. Разразись сейчас война, Вы бы даже не подчинялись напрямую герцогу Пемброку, а служили бы под началом одного из его графов. У Вас нет денег. У Вас нет положения в обществе. Но Вы понравились и графине, и герцогу, а значит Вы достойны находиться рядом с ними. И все же Ваши ошибки будут только Вашими. Не ожидайте слишком многого от альфы, милорд. Их добротой можно легко обмануться. На мгновение ему показалось, что она говорит о себе. — Я не… я не питаю иллюзий, — сжал он руки в кулаки. — Это замечательно. — К тому же, — Николас усмехнулся, отчего-то вспоминая горьковатый вкус спермы, — вряд ли герцога Пемброка можно назвать «добряком». Клавдия наклонила набок голову прежде, чем открыть очередную шкатулку: — Похоже, Вы действительно ни разу не были в столице.

***

Зеленое поместье — на самом краю родовых земель. Ворота вели на юг к столице, за чугунным плетнем тянулись мили вечнозеленых холмов, ежедневно утопающие в предрассветном тумане. На восток, за меловой хребтиной горы, лежали земли соседнего королевства, за ними — задернутая текучим маревом Студень. С запада — изрешеченная копытами бурая галька, бегущая к единственному неподалеку озеру. В свой последний поход Роберт вернулся с гноем вместо сукровицы, сложнейшим вывихом коленного сустава и желанием покончить с Тристаном, отправившим в то пекло, раз и навсегда, но на все его порывы у Клавдии и Анны всегда находился один и тот же ответ: «Полгода». Полгода почти не вставать с постели, полгода ходить только с тростью — по-другому получалось только ползать или кусать язык до крови от моментально расползающегося адского огня в коленке, полгода пить непонятную траву и еще всякую гадость, от которой и аппетит пропадал, и ногти слоились, полгода еженедельно терпеть врача и самому пускать себе кровь, но как попасть в вену, если пальцы пляшут, а по утрам у отцовского трюмо мерещились покойники. Конечно, через полгода стало лучше, но не так, как было. И вердикт вынесли такой, что сразу стало понятно — как было больше и не будет. В принципе, все это свалившееся по божьей милости свободное время было девать некуда: в промежутках между посещениями доктора и дружеским, чисто столичным чаепитием с Анной, Робб сумел выбрать новый камень для третьей гостевой ванны на втором этаже — по правде говоря, советовали кремовый, но он настоял на молочном, и теперь Клавдия красноречиво поджимала губы, потому что кремовый действительно смотрелся бы лучше; после было потрачено около трех тысяч золотых на садовую мебель, в особенности дорогими оказались новые качели; потом все в поместье занялись ремонтом крыши; а затем Робб обнаружил, что чистили столовое серебро аж в прошлом январе. И если раньше в доме уныние царило из-за нехватки домашних забот и ощущения, что хозяину поместья все равно на родовое гнездо, то теперь — из-за желания развести холостую бурную деятельность: тело и характер привыкли не сидеть сложа руки, поэтому требовалась отдушина. Впереди — целая зима с приговором «еще около четырех месяцев без лихачества, Ваше Высочество, если не хотите, чтобы в вашей ноге оказался штырь». Наверное, впервые за долгое время жизнь Робба стала состоять не из возможностей, а из ограничений: нельзя поднимать ничего тяжелее фарфоровой чашки с чаем, нельзя перепрыгивать через перила и врываться на плац для тренировок, нельзя даже думать о том, чтобы держать меч — в таких условиях форму можно было сохранять только с помощью хлеба да яиц, но есть заставляли, как рекомендовал врач. Видимо, на то и был расчет. Что он приползет к гребанной стерве, облизывая краешек ее шелковых туфель в тщетной надежде исцелиться. Те дни Робб жил как в тифозном бреду: ходил только до туалета с помощью Клавдии, ел что-то, спал, но все это было словно в полусне, одуряющем и дурманном. Ошалелыми глазами глядел вокруг себя, слуг почти не узнавал, смотрел сквозь, будто сильно пьяный. Со дня ранения чувства в нем будто бы атрофировались: ничего не хотелось, ни о чем не думалось. Только Анна — снова только Анна — находила слова, тревожно улыбалась, по-дружески похлопывая по плечу. Он не знал, как выкарабкался. Но в этом состоянии временного ухода из действительности он пробыл около месяца, поэтому возвращаться было болезненно и необычно. Зимнее яркое солнце, красные из-за кирпича сосульки, звонко разбивающиеся о каменные перила фасада, крепкий черный чай и монотонное бурчание Клавдии о состоянии дел в поместье — Робб будто бы заново учился чувствовать окружающий мир, как заново учился ходить. Привычки, приобретенные во время особенно острой боли, когда он хватался за край стола, чтобы уменьшить нагрузку на колено, когда шарил правой рукой около себя в поисках трости или когда особенно неуклюже спускался с лестницы, вот-вот ожидая, как жгучие слезы навернутся на глаза, а нога загорится адским пламенем, эти самые простые привычки не ушли, а лишь укоренились в нем. Раньше он этого стыдился — Роберт Пемброк, великий герцог, переживший мучения Аргоса, резню после осады, мясорубку при переправе, боялся ногу неправильно поставить. Однако все ушло. Этой боли, усиленной заклинаниями многократно, нельзя было стыдиться. — Ваше колено, — заключил врач, встретившись с ним глазами. — Вы перенапрягались в последнее время? — Да, — кивнул Робб, разминая затекшую шею в кресле перед камином. — Плохо. Врач зашуршал травами и склянками в собственной сумке. — Пожалуй, кошмары преследуют Вас с утроенной силой. Днем Вы сдерживаетесь, чтобы не завыть от боли. А ночью… Ваше тело расслабляется, и вы вместо физической боли чувствуете только душевную. Звучало подозрительно. В душевные боли Роберт мало верил. Особенно в их способности лишить его сна. — Я слышал, Вы обручились, Ваше Высочество. Поздравляю, — он протянул ему в салфетке непонятные листья. — Заварите из них чай. Выпейте перед сном и попробуйте провести ночь с Вашим омегой. Феромоны альфы и омеги благоприятно действуют на организм супругов. — Они еще не супруги, — зачем-то встряла Клавдия и посмотрела так, словно вина за это целиком и полностью лежала на ее господине. Врач покачал головой: — В конце концов, Вы — великий герцог. Кто может Вам запретить провести целую ночь подле своего жениха? С Николасом видеться не хотелось. Особенно в таком скверном настроении. Будь он хоть трижды омегой Тристана, Робба он никоим образом не привлекал. Заинтересовать-то заинтересовал, а вот желания вставить собственный член и повязать узлом не вызвал. А по рассказам! По рассказам-то каким был! Элиш часто пускалась в сентиментальные байки о прошлом, в которых этот тщедушный омега, шарахающийся от каждого куста, представал в качестве великого чародея, способного использовать магию на том же уровне, что и Тристан. — Я буду в порядке до завтрашнего вечера? Даже Клавдия ахнула от столь вопиющей наглости. — Не думаю, — честно признался старик. — Как-нибудь можно притупить боль? — Без магии — никак. Да что же такое! Из всех приходилось щипцами информацию вытягивать! — Хотя бы на пару часов? — На пару часов… — Нет! — Клавдия дернулась в их сторону. — Ему от этих трав еще хуже! Без них он не мог заснуть. Только лучше стало… Ваше Высочество! — Завтра сложная встреча. Никто не должен заподозрить, — покачал головой Робб. — Дайте мне этой травы. Обещаю, только ради этой встречи. Злоупотреблять не стану. Старик почти не колебался: — Только если пообещаете мне кое-что. — Золото? — удивленно приподнял брови Робб. — Проведите ночь подле супруга. Феромоны омег творят порой чудеса. Не зря они считаются лишь очередным проявлением магии.

***

Николас чувствовал, что этот паршивый день никак не мог закончиться на столь позитивной ноте, как его полное и конкретное одиночество в собственной спальне. Не ошибся. — Зачем явился? — глубоко и смиренно вздохнув, он перешел на «ты», как следует рассмотрев стоящего в дверях герцога. Все еще бледного и даже как бы уставшего. Удивительно, в их самую первую встречу Николасу показалось, что этого альфу невозможно было ни смутить, ни измотать. — Как невоспитанно, — и вечно задиристая улыбка получилась вымученной. — Я же вроде тебя старше. — Нет. Ты же все забыл. Неужели, у герцогов столь великих домов действительно имелся ген, отвечающий и за строение тела, и за смазливое личико, и за смекалистость, и за храбрость — словом, за все то, из чего состоит определение «идеальный альфа». — Так чего Вы желаете, Ваше Высочество? — Николас кисло улыбнулся. Глядишь, вспомнит парочку фокусов и начнет плеваться настоящим ядом. — Сегодня я проведу с тобой ночь. Побледневшее со страху лицо омеги неожиданно повеселило Робба, и он великодушно пояснил, усмехнувшись: — Не робей. Я просто обязан привыкнуть к твоим феромонам. Вставлять в твои дырки я ничего не собираюсь, — и тут же, продолжая забавляться, снимая махровый халат, больше похожий на королевскую мантию, добавил. — Если ты не попросишь.

***

— Темно, как в заднице у дракона, — Жозефина поморщилась, почувствовав, как наступила на чью-то кость. Она щелкнула пальцами, и на кончиках ногтей мелькнул огонек. Крысиная. Благо, что не детская, чего только с Тристана не станется. — Я сделала, как ты велел… Варги тебя раздери, это ящерица? Обязательно надо было встречаться здесь? Ей никогда не нравился этот замок. Заброшенный, затерянный, от него так и веяло безнадегой. — У меня для тебя подарок. Жозефина вновь поморщилась. Не вызови он ее сюда, она бы пила сейчас чай и играла бы в бридж с дамами. К тому же, весть о подарке ее никоим образом не обрадовала — за подарки Тристана она всегда платила втридорога. — Какой? Тристан взял ее за руку и вложил в ладонь малюсенькую скляночку, едва на пару капель. — Завтра, когда Элиш и Пемброк явятся на шабаш, ты должна заставить его это выпить. — Если это… Убийство того, с кем был заключен обет, находилось под строжайшим запретом. Тем более Пемброка просто так убивать никто из них не планировал: использовать по назначению, замучить и сжечь — да, а вот так ядом затравить… — Это никоим образом ему не навредит. Красные глаза Тристана блеснули в предвкушении. — Просто мы получим возможность ненадолго… — улыбка его становилась опаснее и безумнее, — подсмотреть.

***

Николас и раньше спал с мужиками. Более того — он лежал с ними в одном спальном мешке почти голым. Но то было до того, как он стал переживать за собственную задницу. К тому же спал он там, в своем родном (или уже не-родном?) мире, где не было никаких узлов, гонов, течек и уже тем более феромонов, от которых сносило крышу похлеще всяких экстази. — Не спится? — прошептали ему на ухо и по-хозяйски цапнули за талию. «Не спится?» — повторило эхо в его голове незнакомым, чужим голосом. С перепугу Николас едва не завизжал, но вовремя был вдавлен лицом в подушку. — Не ори. Перебудишь стражу. «Иди сюда», — проговорил все тот же голос, и Николас вновь дернулся, лишь крепче прижимаясь к голой, стальной груди. — Что такое? — усмехнулся Робб, пока он представлял его гаденькую улыбочку, как наяву. — Не выдерживаешь альфу рядом? А кто-то о своей стойкости басни плел. Если хочешь — трахну прямо сейчас. Тычок локтем под ребра даже не заставил его вздрогнуть. — Прекрати и отодвинься, — прошипел сквозь зубы Николас. — Ты так громко сопишь, что мне не уснуть, мой ненаглядный жених. — Графиня сказала… — Элиш тут нет, — холодный нос уткнулся ему в загривок, а шершавый, горячий язык лизнул за ухом. — Ты сумасшедший! Вот это хватка! Такими руками только железные прутья и гнуть. Даже брыкаться не дает. — Тише-тише… — Что это? — испуганно замер Николас. — Ты что… это стояк? — А на что похоже? Его здесь трахнут? Прямо вот тут? Прямо сейчас? «Николас, какая же ты дрянь». Он дернулся, словно от пощечины, испуганно заозирался в надежде заглянуть Роббу в лицо, но даже повернуться не смог, ощущая на себе горячие ладони. «А дрянь заслуживает только наказания. И у меня есть мечта, Николас…» Чужой, незнаком… нет, почему же? Николас будто бы где-то уже слышал его. — Дрожишь? — спросил уже герцог, лапая задницу. «…что в один прекрасный день ты поймешь, как бессмысленна твоя борьба. Что когда я трахну тебя в который раз, ты осознаешь, что каждый убитый тобой человек, что каждая выпущенная стрела, что каждая разгаданная загадка — все это вело к моменту, когда такая дрянь, как ты, получит соответствующее наказание. Когда ты будешь скулить, я буду хохотать, не только держа в руках корону, но и восседая на троне Хлидскьяльва. А из черепа обожаемого тобою Пемброка, черт бы его побрал, я выпью ром…» Николас почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Ему мерещится? Ему кажется? Он сошел с ума? «Тебя мы поймаем живым».