Ты принадлежишь мне

Как определить, что перед вами ведьма, и защититься: I. От нечистой силы, коей и является всякая ведьма, нет полуденной тени II. Отступница не отражается в зеркале III. Всюду ее сопровождают кошки, самые верные прислужники IV. Вороны при виде ведьмы падают замертво V. Чтобы убить ведьму, попробуйте попросить выпить ее молока, тогда дьяволица умрет в мучительных муках (Заметка на полях, сделанная дрожащей рукой) ложь, единственная возможность спастись от ведьмы — умереть самому

Титульная страница памфлета «Пересказ всех жестоких и правдивых сообщений о чудовищных и ужасных поступках, совершенных тремя знаменитыми ведьмами»

— Ты всегда отличалась от нас. Когда мы искали способ умереть, вы с Тристаном решили жить вечно, без перерождений, — Юфь нахмурилась. — Ты слишком долго перерождалась, Анна, чтобы не понимать простой истины — прелесть жизни состоит в том, что она скоротечна. — Я уже давно искупила все свои грехи, — графиня дернула губой в подобие усмешки. Кем были даже эти вековые ведьмы, чтобы напоминать ей о былых временах? Когда она поджигала леса и заставляла течь реки вспять, они даже не жили свою первую жизнь. — В последней схватке с Тристаном, мы потеряли так много… Он стал еще сильнее. И с ним Жозефина. Ты думаешь, что ты сможешь соперничать с ней? Да, она младенец, особенно по сравнению с тобой, но… Скольких ведьм она убила, а скольких — ты? Анна пожала плечами, наконец открыто усмехнувшись: — Я должна была вести им счет? Записывать в личной хозяйственной книге? — Ты должна понимать, что он растил ее, как воина, закаленного в дуэлях. Никто против них не выстоит. А если он дерзнет и поднимет людей? А ренегаты-маги? Альфы, что вступили на скользкую дорогу черной магии? — Юфь почти шептала, наклонившись к ее уху, положив обе ладони на острые прямые плечи. — Ты возьмешь ответственность за горящие по всему континенту костры? Ты, — наконец, она отпрянула, глядя в глаза, — никогда не брала ответственность. Сжигала всех, кто тебе верил, ради одной только призрачной возможности снести ему голову. С чего ты решила, что я пойду за тобой, когда есть более легкие способы переродиться? — С того, — графиня Элиш повела плечом, освобождаясь от чужих рук, — что, если Тристан найдет способ подать твое красивое лицо, фаршированное яблоками, к своему столу под видом деликатеса, расщепив твою душу в пыль, то Жозефина исполнит его волю в сию же минуту. И если у меня есть шанс убить ее, то у тебя, Юфь, шансов нет. Николас здесь. Его самая большая слабость и самая главная драгоценность. Он свободен, без метки — когда еще бы нам предоставился такой шанс? — Ты бредишь! — мотнула головой Юфь, поджимая губы с досады. — Да, Николас здесь, но в теле кого? Омеги-баронета? В нем нет магии… — Тристан болен, сестра. Черная магия поглощает часть его души всякий раз, когда он пытается завладеть вечной жизнью. Ты хочешь склонить голову перед… этим отступником? — Анна… Я… Не боюсь смерти. — Почему же? — графиня попыталась заглянуть ей в глаза, но Юфь мотнула головой. — Наверное, — проговорила она тихо, — потому что меня не интересует, что станет с миром после. Навечно попрощаться с жизнью — разве это не будет подарком? М? — Юфь, он не подарит вечное забвение. Он сотрет нас из этого мира и будет измывать… — Пусть, — твердо бросила она. — Ведь я об этом не узна… — Ай! — вскрикнул тонкий женский голос, и обе дамы вздрогнули от неожиданности, резко повернув головы. В углу некогда бывшей хозяйской спальни ворочал бешеными глазами Роберт Пемброк, а Жозефина, нервно посмеиваясь, пыталась вытереть с губ алую кровь. Но стоило Анне повернуться назад, чтобы перехватить столь же недоуменный взгляд Юфи, как и у нее самой, сзади никого не оказалось. Она попалась. Как и Робб. В ловушку-зазеркалье Тристана, в их детскую забаву, с помощью которой они убивали когда-то время в каменоломнях.

***

Если уж совсем начистоту, Николас никогда не представлял себе брачную ночь с Робертом Пемброком. Она оставалась там, где-то за горизонтом, едва за пределами этой странной вселенной с непонятными законами выживания и множеством несостыковок, но уж точно не маячила перед ним во всей своей красе, как сейчас. Ведь он (до сих пор, спустя целых пять лет!) не мог в полной мере ни принять этот мир, ни его понять. Он переживал течки, но они проходили гораздо менее бурно, чем у окружавших его омег, особенно замужних. О, как он настрадался от этих сальных перешептываний о проведенных под мужьями и любовниками ночах! Чем он мог восхититься? Множеством оргазмов? Представить даже страшно. Огромными узлами альф, которые с легкостью помещались в нежных и тонких омегах? Упасите! Может, потерей контроля над своей человеческой природой? Он себя животным не считал ни здесь, ни там, в своем родном мире. Но сейчас, когда его вжимала груда стальных мышц в постель, демонстрируя нехилый каменный стояк, он почему-то не испугался, не истерично завопил и даже не расплакался с досады — о, нет, Николас едва слышно застонал от удовольствия, стоило шершавому языку очертить линию его ключиц, а жадным сухим губам расцеловать покрывшуюся табунами мурашей шею. Конечно, он тут же опомнился, попытался дернуться прочь, но тут, видимо, окончательно запутавшись в многочисленных завязках, чужие руки резким движением содрали ночную сорочку. — Блядь! — сквозь зубы зашипел Николас, чувствуя, как ткань легко поддается альфе. А ему говорили «шелк, шелк, самой высшей пробы»! — Слезьте! — Зачем? — удивился альфа незнакомым голосом, посмотрев на него так, как Роберт Пемброк не посмотрел бы никогда: с насмешливой издевкой, похожей больше на нежность к неразумному, но обожаемому омеге. — Сегодня мы консумируем наш брак. Николас едва к мыслям о браке-то привык, какая тут консумация. Тем более с пьяным. Или вообще с непонятным незнакомцем? Здесь существовали оборотни или водились призраки? — В-вы… — он тщетно извивался, словно выброшенная на берег рыба. — Вы сошли с ума! Слезьте сейчас же! — и выпалил, будто бы это что-то могло изменить. — С-свадьбы еще не было! — Зачем нам ждать свадьбы? — удивился не-Пемброк, хищно облизнувшись и приспуская свои штаны. — Ты и так мой. И всегда им был. Я могу трахнуть своего обожаемого и ненаглядного жениха в любой момент, в который посчитаю нужным. Как сейчас. Николас задрожал уже не от странного удовольствия, электрическими зарядами прошибающего его тело, а от ужаса. Нет, он не был ни к чему такому готов! — Слезьте! — повторил он злее и даже умудрился пнуть его коленкой в бок. Должного эффекта это не возымело, ведь что он мог сделать против героя нескольких походов и самого прославленного рыцаря во всей империи? — П-прошу… не над… ах! Николас даже не понял, что с ним сотворили, а уже оказался с торчащей кверху задницей. — Прелестный вид, — пробасил все же незнакомый голос. Точно или призрак, или демон. Ладно бы его трахнул Пемброк... Хотя почему это ладно бы?! — Лимон. Всегда лимон. Не изменяешь себе, даже заполучив чужое тело. Это совершенно точно едва смахивало на пьяный бред, но Николас был так ошарашен двумя пальцами, растягивающими его узкую, текущую непонятно от чего задницу, что мало придавал значения чему-либо еще. — Ай! — вскрикнул он, и тут же был вжат лицом в подушку. — Нет! — Омеге запрещено отказывать мужу в близости, — уши его обдало жаром. Альфа прижался губами к загривку, все глубже погружая пальцы внутрь. — Она должна быть послушной и ласковой… во всем, — Николас, выпучив глаза, скомкал в кулаке простынь, стоило не-Пемброку лизнуть кончик его горящего то ли от стыда, то ли страха уха. — Не знал? Николас об этом впервые слышал. Все наставления фальшивой матери вылетали из головы напрочь, стоило ей только перевести тему, а Клавдия говорила только о чести герцогского рода. — Н-нет… — Ничего, я тебя научу, заставлю вспомнить, как меня ублажать. Неотвратимое несчастье всегда происходило с Николасом неожиданно, и этот раз не стал каким-то исключением. Одной рукой придерживая его запястья, выворачивая плечи и заставляя выгибаться в пояснице, приподнимая задницу повыше, а второй рукой направляя крепкий член в подрагивающую от наслаждения дырку, альфа, наконец, толкнулся вперед, до упора.

***

Сияло солнце в небесах, Светило во всю мочь, Была светла морская гладь, Как зеркало точь-точь, Что очень странно - ведь тогда Была глухая ночь. И недовольная луна Плыла над бездной вод, И говорила: "Что за чушь Светить не в свой черед? И день - не день, и ночь - не ночь, А все наоборот". Анна рассекла очередную иллюзию щелчком пальцев — Жозефина действительно стала сильнее, если она до сих пор блуждала в зазеркалье. Что-то похожее на зависть кольнуло сердце Элиш. Быть столь глупой и могущественной должно было стать преступлением, достойным смертной казни через повешенье.

***

Он пришел в себя рывком, словно от кошмара, и тут же уперся ладонями в каменную грудь, покрытую шрамами. Разве человек в этом мире с таким уровнем медицины — мать настоящего баронета Николаса Найтштайна пару раз спасалась от мигрени ртутной баночкой — мог выжить после стольких ранений? Да, это не были рубцы из исторических фильмов, покрывающие тело бывалого воина для пущей правдоподобности. Паучьей сеткой они цвели по всему животу и груди, едва задевая плечи и кисти рук, мелкие, белесые, едва заметные и яркие, новые. Николас нахмурился, мотнул головой и попытался отстраниться, но тут же поморщился от дикой саднящей боли внизу поясницы. Он опустил взгляд, чувствуя горячие ладони на пояснице, и тут же провалился сквозь кровать, будто в кроличью нору. Почему за окном шумели кроны деревьев, если еще вчера повсюду лежали горы снега?

***

— … ублажать. Его едва не вырвало от боли. Толстый, крепкий член медленно проникал в него, не щадя узкую задницу. Но стоило ему сморгнуть выступившие слезы, как невидимая сила схватила его за горло, затаскивая под кровать.

***

— … ублажать. Николас вновь оказался под альфой, правда теперь с задранными на широкие плечи щиколотками. Что происходит? Он же вымученно стонал в подушку лишь мгновение назад и пытался расцепить чужие пальцы на шее.

***

Счастлив тот, кто с тремя Королевами пьет. Это редкое счастье, великая честь - За обеденный стол с Королевами сесть! Наконец! Ей удалось! Да, за волосы, намотав серебряные локоны на кулак, но все-таки она поймала эту тварь! — Ну? — Анна потянула с силой ее голову назад. Иллюзии осыпались зеркальными осколками повсюду, превращаясь в песок. — Я же выиграла? Жозефина только улыбнулась во весь свой окровавленный рот. С кем же билась в прошлом эта мерзопакостная сука, раз так легко смогла пройти сквозь сорок четыре иллюзии?

***

— Блядь! Что за чертовщина! Пусти! — … ублажать. Он не спал. Он не мог спать, потому что все происходящее было слишком уж реальным. Особенно чужой член в его заднице и тугое наслаждение, волнами разносящееся по телу с каждым новым толчком. Боль отступала, и Николас не узнавал собственного голоса — он, кажется, стонал. Самозабвенно и чересчур радостно для того, кто всегда интересовался девушками.

***

Удивительно, что омега был тугим — Робб не жаловал девственников. В них не было уверенности ни в собственном теле, ни в партнере, ни в том, на что они согласились под двумя или тремя бокалами пунша. Они начинали дрожать от предвкушения неизбежного, стоило Пемброку схватиться за одну из многочисленных завязочек, и обильно текли лишь от одного шлепка по розовой упругой заднице. Одни бредили скорой свадьбой, охотно раздвигая ноги перед героем империи, другие искали развлечений, пребывая в скуке от столичных приемов, и даже учились подмахивать ближе к рассвету — из таких и получались скрытые бляди, готовые ради крепкого узла на все, — но ему нравилась обоюдная страсть и любовь к вседозволенности. Замужние омеги, особенно вдовцы. Вот где терялись даже черти, вот кого можно было втрахивать сутки напролет в кровать, не заботясь о громогласных стонах с просьбами «поглубже». Но девственники? Особенно такие — пыхтящие в простыни деревяшки? Да еще и с меткой на загривке. Блядь. Робб замер, остановился. Анна всегда учила смотреть на свои руки в мгновения ошеломительного удивления, проверять не сон ли это или иллюзия, наложенная с помощью магии. Но его руки, его реальные руки, испещренные множеством мелких шрамов, лежали на молочных ягодицах незнакомого девственного омеги, а член был загнан в розоватую, натруженную за ночь дырку. Ночь? Робб удивленно глянул на зашторенные окна, сквозь которые пробивались лучи по-зимнему яркого солнца. В Зеленом поместье редко стояла непогода. — В-все? — произнес хрипло отчего-то знакомый голос. — Ты з-закончил? Омега повернул голову, морщась от саднящей боли в свежей метке. — Наигрался? Робб задрожал. Тошнота подобралась к горлу, и он, отпрянув от омеги, схватился за горло. — Ты такой же, как и твой отец. На него стеклянными глазами смотрел Николас Найтштайн. — Изувер. — Что за… Но стоило ему податься вперед, выскальзывая из тугой дырки, дабы стереть с этого заплаканного нежного лица слезы, как перед ним возникла Анна. — Я же говорила, — она нахмурилась, доставая охотничий нож. — Смотреть на руки, идиот.

***

Его выкинуло из портала, как выкидывало уже сотни раз: резко, с гудящей головой и с непонятной высоты. — Это же мне не снится! Все?! Я не хочу! — заверещал истерично Найтштайн в углу кровати, натягивая на себя пуховое одеяло. Без метки и без его члена в заднице. Робб нахмурился, приподнимаясь с каменного пола. Мутило, как после шторма. — Почему не посмотрел на руки? — Анна уселась в кресло, вытянув ноги и задрав голову. — Я смотрел. — Они были твоими? Робб приподнял бровь, но перчатки все же снял. Блядь. У него никогда не было шрамов на руках. — Она меня поцеловала, — проговорил он, вмиг теряя всякий интерес к Николасу, бледному и взъерошенному. После штучек Жозефины и не такое привидится. Скажите «спасибо», что свинью не подложила. В прямом смысле этого слова. — Обычное заклятье-перевертыш. Просто еще и траванула немного, чтобы Тристан смог пробраться в сны Николаса. — О-о чем в-вы говорите?! — от его воплей только пуще голова разболелась. Робб уселся на край кровати, запустив пальцы в волосы. Он ненавидел собрания магичек. В прошлый раз его едва не изнасиловала Хлекк. Пемброки всегда притягивали ведьм? — М-мне… мне снилась какая-то чертовщина! Всякий раз… — Тебе снова и снова показывали иллюзию, — проговорила Анна легко и просто, словно разговаривала с кем-то, кто знал хотя бы основы магии. — А так как связь была нестабильной, иллюзия всякий раз обрывалась. Поэтому ты заново перепроживал последний ее фрагмент. Николас притих, и Робб даже удивленно оглянулся. Ужас восковой маской застыл на его лице. — Это было так… — Реально, — вновь за него закончила Анна. — Это сила Жозефины и Тристана. Ничего с ней не поделаешь, приходится считаться. Кстати, — лукаво подмигнула она, — а что ты видел? Обычно перевертыш срабатывает на самое потаенное. Робб поморщился. Трахать Найтштайна, а уж тем более омегу Тристана по совместительству мог желать только исключительный мазохист. Хотя кем он был, как не им, если до сих пор водился с Элиш. — Есть несколько хороших новостей и множество плохих, — Анна пожала плечами. Ее вообще не волновало произошедшее, и она совершенно не интересовалась ничьими потаенными желаниями. — Юфь тоже ищет забвения. Уговорить ее будет гораздо труднее, чем я думала, если не невозможно. Мы убедились, — длинный ее палец указал на успокоившегося в меру Николаса, — что ты — это ты, раз сам Тристан решил прибежать аж сюда. А так же то, что ты теперь не связан с ним меткой. И что в этом вопросе культ полностью на твоей стороне. Другие новости, — развела она руками, — гораздо более воодушевляющие. Мы сможем использовать Николаса так, как того хотели… А так же… убедились, что Тристан теряет силу. Скоро он должен будет принести человеческую жертву, иначе снова придется перерождаться. Он умирает. Тогда-то мы выясним, как он это делает… Думаю, это случится на похоронах. Надо будет достать то платье, купленное в прошлом сезоне. Люблю дразнить дам своим трауром. Такая потеха! — Похоронах? — недоуменно переспросил Робб. — Чьих? — решил сразу уточнить Николас, все еще чувствуя фантомные боли в заднице. Они удивленно переглянулись. — Как? — Анна подалась вперед, вцепившись в подлокотник. — Я разве забыла рассказать? Император помер в обед. Теперь и ты, и Тристан официальные соперники в борьбе за престол. Поздравляю, Николас, — весело улыбнулась она. — Кто бы ни выиграл, ты станешь супругом императора.