Книга, шифр, ты и я

Осаму никогда не думал, что будет настолько сильно хотеть идти в школу. Никогда на его памяти он этого странного чувства не испытывал. Было даже как-то непривычно взаправду улыбаться по дороге из дома и поистине радостно здороваться со всеми встречными независимо от того, знакомый это человек или нет. — Привет! – со счастливым выражением лица воскликнул шатен, плюхаясь и тут же разваливаясь за своей третьей партой. — Привет, – подозрительно на него глянул Боря Филиппов, вяло доставая ручку из пенала. – А чего, сегодня праздник какой-то? День рождения у тебя? — Да нет! Настроение особенно хорошее просто, – лучезарно ответил Дадзай и без каких-либо проявлений совести воззрился абсолютно влюблённо на небезызвестный объект своей любви, как раз сидящий за последней партой у окна с какой-то книгой. В целом, это даже хорошо, что хоть что-то в этом мире остаётся стабильным. — Ну да, настроение, – хмуро пробурчал Борис, проследя за его взглядом и тут же отвернувшись в другую сторону, благо не успев распознать той нисколько не скрытой влюблённости. Вообще-то хорошее настроение шло отличным бонусом к тому состоянию, в котором находился Осаму, но ему как-то совсем не хотелось разубеждать в этом своего саркастичного товарища. ...В класс ворвались ещё до звонка. — Дадзай тут? – Игорь Дмитриевич распахнул кабинетную дверь. Та громко хлопнула, отлетев к стене. Вышеназванный, не сразу даже заметив изменения в окружающей среде, всё продолжал любоваться склонившимся над книгой парнем с острыми чертами лица, бледной, практически аристократической кожей. Его чёрные волосы частично убраны за ухо. Чёлка по-прежнему свисала на лоб. Длинные ресницы прикрывали свет вишнëвых глаз. Да, именно, свет, а не безразличие, что они обычно выказывали. Осаму и раньше замечал, как существенно менялось это выражение глаз, стоит только их обладателю взять в руки книгу и как следует погрузиться в чтение. После тычка в сторону шатена и робкого «тут» одного из одноклассников, заместитель директора по воспитательным работам обратил внимание на пока что ничего не подозревающего юношу и, подойдя прямо к его парте, громогласно объявил: — Дадзай, ты последуешь за мной. Есть кое-какой разговор. Парень, наконец, поднял голову и заметил вошедшего классного руководителя. Лицо того усиленно пыталось изобразить спокойствие и прежнюю деловитость, однако ж, всё время приламливалось на гримасу раздражения. — По мою душу, да? – съязвил Дадзай, но так, больше для показухи перед теми, кто уже успел прибыть к первому уроку. — На моей памяти в этом классе нет больше никого с похожей фамилией, – сухо ответствовал Игорь Дмитриевич и потащил неудавшегося паяца вон из кабинета. Жёсткие каблуки мужских туфель мерно отсчитывали шаги по каменному полу этажа. Звук этот не прерывался, пока один из идущих не решил его специально прервать: — Игорь Дмитриевич, а почему вы не сказали прямо, куда меня ведёте и зачем, перед всеми в классе? Не захотели марать честь преступника, внезапно ударившегося в детство? – Осаму нацепил на лицо крайне похабную улыбку и прибавил для лучшего эффекта смешок. Конечно, он догадался о цели своего похищения ещё с первых слов руководителя. — Нет смысла. Вëрткий слишком. Ещё и в свою пользу обернëшь, – уже не скрывая раздражения и хмурости лица сказал тот, как раз подходя и резко открывая, позабыв о надобности постучать, какую-то массивную деревянную дверь, на которой висела знатная позолоченная табличка с надписью «Директор». – Вот, Елена Викторовна, нарушитель спокойствия, – отчеканил с порога мужчина, представляя юношу небрежным махом руки. Сам же прошёл вглубь помещения, оттачивая каждым шагом каблуки и наконец останавливаясь напротив большого окна, где подоконник был даже как-то неожиданно пуст, безжизненен. – Дадзай Осаму, недавно перешедший одиннадцатиклассник. Тот самый, которому вздумалось рисовать классики на полу в школе, – он обернулся и строго глянул на виновника торжества, который стоял с совершенно не раскаивающимся видом. Директриса, или Елена Викторовна, как величал её заместитель по ВР, была женщиной ещё молодой. Было ей тридцать два, и выглядела она также, ровнëхонько на тридцать два, что даже удивительно. Перфекционизм, как в возрасте, соблюдался и в интерьере кабинета: всё выглядело так, как будто собрано женщиной в возрасте именно тридцати двух лет. Вкуса у неё, правда, не было вообще. Как в выборе немногочисленных полусовременных картин на стенах с идеально ровно поклеенными обоями уродского желтоватого цвета, так и в одежде, где стиль также пытался соперничать с современностью и откровенным старьëм. Кстати говоря, юноша её видел в первый раз за всё своё время пребывания в школе. Сделав несложные вычисления, можно понять, что эта женщина отнюдь не любитель выходить из своего места обитания и вообще как-то излишне много контактировать с людьми. — Тот самый? – переспросила она хриплым, старческим, совсем не похожим на тридцати двухлетнюю женщину, голосом. Честно, Осаму совершенно не понравилась эта интонация, – Скажи-ка, мальчик, – обратилась она к нему, хотя «мальчик» явно не подходило под определение уже вполне себе сформировавшегося молодого человека, – что тебя сподвигло на такое? – сказала, будто с недоверчивой усмешкой женщина. Шатен даже не знал, как и отвечать на это. Ужасно сильно хотелось съязвить. Но это лишь подтвердит репутацию шкодливого, непослушного «мальчика» в глазах как директрисы, так и классного руководителя. В итоге решил построить из себя последнего интеллектуала, что, кстати, совсем неплохо получилось: — Елена Викторовна-с, – протянул он, аки подмазывающийся к высокопоставленному лицу верный слуга, – произошёл неприятный случай. Казус-с, скажем. Парню казалось, что теперь любое слово с буквой «с» будет в дальнейшем вызывать жёсткие флешбеки об этом случае. Да и не только у него. Игорь Дмитриевич даже перестал хмуриться, слушая несуразное старомодное начало объяснений. А директрисе, по всей видимости, либо очень даже зашло такое обращение, либо она настолько привыкла к странным явлениям в своём кабинете, что уже ничему не удивляется. — Так вот-с, – продолжал Дадзай, хитро посматривая на классного руководителя и его определённое замешательство, – можете себе представить, что вот я, – тут юноша показательно направил сложенную ладонь на себя, – иду себе спокойно, потому что наконец-то не опаздываю, по школьному коридору перед уроком русского языка-с. А тут мне навстречу летит какой-то мальчуган. Мелкий, мне он не знаком. И тем не менее он представляете, что предъявил-с? Говорит, мол, мне придётся платить за то, что я у него на пути встал. Ну а я, значит, слегка в шоке от таких резвых младшеклассников, говорю: «чем могу искупить свою вину?» – Осаму уже надоело наблюдать за уже как половину повествования не меняющейся реакции рука-лицо Игоря Дмитриевича, и теперь он решил окончательно пробуравить убедительностью своей полуправды не сходящие с него безразлично-внимательные глаза директрисы. – Так вот-с представьте себе, этот мальчуган отвечает: «нарисуешь мне классики на этаже школы красным мелком, и я тебя прощу». Сам я абсолютно понимаю, что (как бы это цензурно) меня очень обманули с этим. Но я человек, видите ли, честный... Заместитель директора по ВР, не имея более никаких сил слушать эту крайне бессмысленную выдумку, отошёл от пустого подоконника к шкафам с неизвестным содержимым и от отчаяния стал рассматривать деревянные узоры на их закрытых дверцах. — Вот и получилось так, что я совершил этот ужасный проступок-с, – парень драматично отвёл в сторону якобы раскаивающийся взгляд и для эффекта смущённо скрестил пальцы висящих рук. «Врёт и не краснеет. Подлец», – думал про самого настоящего актёра погорелого театра классный руководитель. А актёр и доволен. Публика реагировала прям так как надо. Что ещё нужно для удалого лицедея? Только соответствующие реакции зрителей. — Что ж, понимаю, ты, мальчик, действовал под натиском угрозы? – бесстрастно спросила женщина, при этом доставая из подвижного шкафчика блокнот и ручку. Почему этих необходимых вещей не было на столе? Потому что на столе вообще ничего не было, кроме прозрачной клеëнки, под которой красовались какие-то записи и какое-то расписание. Директриса явно не переносила валяющиеся где-то на виду абсолютно любые вещи, поэтому так пусто и выглядел её кабинет. Она бы не допустила того, чтобы просто оставить на столе кружку, корзинку с черновиками и стиками или там прелестную вазочку с искусственным цветочком. Ничего. Такая скрупулёзность в скрытности Дадзаю с самого начала казалась излишне подозрительной. — Именно так-с... под натиском страшных угроз, – ответствовал он настолько драматично, что будто ему угрожали по меньшей мере гильотиной, распятием, четвертованием или прокрустовым ложем. — Мальчик, – это обращение уже начало здорово раздражать, – ты хочешь сказать, что во всём произошедшем виноват Никита Самойлов из третьего класса? Дадзай почти сматерился вслух (что бывает на определённой степени эмоций восторга), но вовремя прикусил язык. «Вспомнили. Наконец-то! Выдали неоспоримый козырь с камер наблюдения» По правде, он не собирался выдавать себя обычным признанием, но знал, что выдать себя рано или поздно придётся. Ну неинтересно вышло бы, если по-обычному. Концерт по-любому был нужен. Если не для блага, то хотя бы для его грешной актёрской души. Так, чтобы не расслаблялась. Но сейчас ситуация со стороны для обвиняемого выглядела так, будто вышла из-под контроля. Конечно, это тоже было нужно для хорошей сценки. Но всё шло согласно плану. Вообще-то надо сказать, что Осаму не хотел никого подставлять кроме себя. Особенно этого ни в чём не повинного ребёнка, Никитку. Его ведь действительно не чем было даже и упрекнуть. Ну, если не брать в расчёт напускную грубость в начале их с Дадзаем знакомства. Но это учитывать поистине подло со стороны парня. В общем, мстить он третьекласснику совершенно не намеревался. Но а, если уж сложить все факты сей ситуации, выходило так, будто бы сам шатен достойно собирался принять своё поражение. И это реально так. «Я намеренно проиграл, не положив туз в свой рукав. Иногда выигрывать намного скучнее, чем проигрывать». Юноша буквально повалился на колени перед пустым столом, за которым восседала, вероятно, такая же пустая дама. Сидел он на полу как крупно провинившийся холоп перед сударыней. — Я соврал! – не без преувеличенного драматизма воскликнул он, закрывая горящие азартным огнём глаза. Было даже интересно, чем это всё обернётся. — И как это понимать? – подал голос Игорь Дмитриевич, давно уж отлепившись от созерцания деревянных узоров на шкафу. Не то чтобы он был в недоумении, но он действительно удивился такому быстрому честному признанию без всяких увëрток и коварных схем, каких он ожидал. — Так и понимать, – ответил шатен серьёзно и поднялся, переставая протирать линолеум светлыми школьными штанами. – Беру назад каждое сказанное ранее слово! – Дадзай положил ладонь на сердце. Сейчас он уже более походил по настрою на какого-то рыцаря, а не на слугу или холопа. – Из-за моей гнусной лжи мог пострадать невинный человек! Конечно, я не вправе допускать подобного, – на опущенном лице его отразилось весьма умело сделанное раскаяние. – Я извиняюсь перед вами за это. Директриса и руководитель переглянулись и снова направили внимательные глаза на доблестно играющего актёра. Поверили ли они теперь? Поверили, хоть и относились слегка с подозрением. Умелая игра на контрастах и правдах дала свои плоды, и они просто не смогли придумать причину, почему им не стоит верить в этот раз. Первым нашёл что сказать заместитель по ВР: — Дадзай, – строго начал он, – ты занял кучу времени на бессмысленную болтовню. Извинения не исправят соответствующее наказание. — Но они нужны для формальности, – монотонно и остро заметил юноша, насмешливо приподняв уголок губ. Руководитель уже хотел было ответить что-то такое же острое, но его перебила директриса, заговорив своим старческим хриплым голосом: — Дадзай Осаму, – вид у неё при этом был как у судьи. Будто бы вот-вот произнесёт: «Вы приговариваетесь». Настолько торжественно она выглядела, – тебе, мальчик, необходимо просить прощения у технички, которой из-за тебя пришлось отмывать с пола мел. Шатен слегка поклонился и по окончание разговора сказал какое-то любезное прощание и уже хотел было пойти, наконец, из кабинета, но тут его буквально вполоборота остановили слова Елены Викторовны: — Постой. Ты не сказал причины твоего поступка. Дадзай честной причины сказать не мог, и потому снова пришлось делаться бесстыдным вруном: — Чисто забавы ради, – лучезарно улыбнулся он, осознавая, что крупица правды в этом ответе всë-таки есть. Он опять повернулся к двери и опять его остановили на полпути. Сейчас, однако, уже Игорь Дмитриевич. — Дадзай, – упомянутый оглянулся и вопросительно глянул на руководителя. А тот, не отдавая внимания юноше, обратился к директрисе: – Я пойду с ним, чтобы он точно дошёл до технички. Нет никакой гарантии, что... — Конечно-конечно, – почти не слушая его сказала она. Было видно, что принципиальному заместителю по воспитательным работам очень хотелось сказать что-либо ещё или хотя бы договорить прошлую фразу, но он лишь кивнул и, буркнув «до свидания», вышел из кабинета за уже гуляющим по просторам свободного от людей коридора Осаму. Настроение парня как-то сразу улучшилось после ухода из пустого и неприветливого места. Даже длинные коридорчики их школы отчего-то казались радостными. По крайней мере, так точно было вплоть до того самого момента, как он и классный руководитель дошли до туалетов, где покой и умиротворение тихих коридоров во время учёбы беспощадно рушился о громкие оры какой-то низенькой худой женщины в синем рабочем фартуке. — Из какого вы класса, спрашиваю? Всё ведь расскажу вашим руководителям! Курить здесь нельзя! – разорялась она, угрожающе размахивая руками с зажатыми в них шваброй и тряпкой. Двое стоящих перед ней парнишек на вид из класса седьмого-восьмого со странными противоречивыми выражениями лица оголтело смотрели на техничку и судорожно сжимали что-то в своих карманах. Предшествующая сему явлению история была абсолютно понятна. — Из какого класса? Фамилии ваши! Всё расскажу классным руководителям. Вишь, повадились, – причитала она настолько громко, что даже удивительно, как ещё никто из учителей не открыл дверь своих классов и не попросил бы разговаривать тише. А двое парней так и стояли столбом, прокручивая в умах, как быстро и безболезненно свалить с глаз долой этой разоравшейся женщины. — Здравствуйте! – так же громко, дабы перекричать и быть услышанным, поздоровался как раз только подошедший к этой компании Игорь Дмитриевич. В ответ ему уставились три пары глаз и тихое, всё ещё раздражённое приветствие технички. – Помните, кто-то на этом этаже классики на днях рисовал? – начал подводку к теме он. – Так вот полюбуйтесь, – руководитель махнул в сторону глупо лыбящегося Осаму, у которого в планах было представить себя не иначе как умственно отсталого или кого-то подобного. Хорошая стратегия получить не так больно, – самый настоящий виновник торжества – Дадзай Осаму. — Японец, что ль? – техничка глянула на него с подозрением, явно не предполагая возможность нахождения в среднестатистической русской школе этакого заморского гостя. Заместитель директора по ВР утвердительно кивнул и, повернувшись к парню, вполголоса напомнил о том, что надо бы ему извиниться перед техничкой. Дадзай, улыбнувшись ещё шире, обратился к женщине: — Извините меня, пожалуйста. Больше так не буду, – в принципе, изображать из себя не пойми что юноше нравилось. Хорошо у него получалось роли играть. «Может, в актёрство податься?» – одухотворëнно подумал он на секунду. Игорь Дмитриевич, конечно, хорошо определил лживый, ненастоящий тон в его ребяческой фразе, но вида, во всяком случае, не подал, успокоив себя тем, что лучшего всё равно не добиться. — Ну-ну, – по-прежнему со сквозящим подозрением сказала техничка, и сразу после, что-то неожиданно вспомнив, повернулась на уже пустое место в пространстве, откуда только что под шумиху свалили два курящих подростка. – Вот черти! Осаму пропустил короткий смешок на сие ругательство. Правда, после того всё внимание мигом переключилось на него, что было не очень-то приятно. — Вот, в общем, вам помощник. Можете заставить его убирать всё, что вы обычно убираете втечение одного урока, – заключил строго Игорь Дмитриевич. — Э-эй, а разве крепостное право не отменили в далёком шестьдесят первом девятнадцатого века? – протянул как бы глубоко обиженно Дадзай. — Передам учителю истории, чтобы поставили тебе пятёрку, – сказал, уже собираясь уходить с места событий классный руководитель. — Правда? – поддерживая образ дурачка-шутника воскликнул юноша. — Нет, – ответствовал мужчина и скрылся за поворотом длинного коридора. Шатен усмехнулся, по праву отлично сыграв роль. Однако концерт ещё не кончился. — Ну, малец, давай помогай, раз провинился, – техничка уже вовсю шебуршала чем-то в кладовке у туалетов. Наконец, она выглянула оттуда полностью нагруженная тряпками, швабрами, ведрами и моющими средствами в них. Осаму, как верный исполнитель, тут же подскочил к ней и спросил, что ему надобно делать. А ему ответили, что: – Скоро уже пятиминутная перемена, протри пока подоконники в этом крыле. Парень обречённо забрал у неё тряпку и ведёрко с наведëнным средством. Ушёл на начало коридора, дабы начать всё правильно, цельно. Может, его хоть от части работы освободят за хорошее исполнение? Маловероятно, но а вдруг? В любом случае скоро не осталось того, кто следил бы за его работой, ибо техничка, пошуршав ещё немного в кладовой, мирно растворилась где-то в дебрях другого коридора, благополучно забыв о своём помощнике. А тем временем медленно стали наплывать и другие зрители в виде отпущенных чуть раньше с урока учеников. Со звонком всё пространство заполонилось людьми. Мало кто замечал среди такой толпы упорно дотирающего подоконники одиннадцатиклассника. А те, кто замечал, не придавали этому абсолютно никакого значения. Вскоре совершенно закончив с подоконниками, Дадзай перешёл в само помещение туалета, где уже постепенно собирались группы курильщиков, парившие замечательно сладкими ароматами во всех углах. Дадзай подумал, что так никогда в жизни не уберётся. Но он отлично вышел из положения, придумав свой личный бизнес, предполагающий вымогательство услуг у тех, кто решил заглянуть к нему на рабочее место. Мол, пришёл покурить, вычисти один унитаз и с тебя не причтëтся. Но сколько бы ни приходило к нему курильщиков, все почему-то отказывались и уходили от греха подальше. Так и рухнул его великий бизнес, не успев и начаться. Тем временем громогласный звук знакомого звонка прорезал пространство и, остановившись, возвестил о начале очередного урока. Одно было хорошо от незапланированной уборки санузлов – освобождение от целого одного урока. Осаму даже подумал, а точно ли это наказание. Но, увидев общую картину того, что ему предстояло вычистить, сразу отмел все мысли об этом благе куда подальше. ...Резкий, пробивающий запах хлорированного раствора полностью вытеснил сладкий от электронных сигарет. Уборка шла просто на славу. Оставались только полы в коридоре, но и так времени на безделье оказывалось предостаточно. «Пробегу за пять минут, а потом где-нибудь посижу и отдам себя во власть зависимости от видеоигр и вообще телефона», – думал Осаму, ставя ведро в раковину, чтобы то набрало воды. «Интересно, пришла ли техничка эта? Вдруг надо мной сжалятся и отпустят на все четыре стороны? Я же все-таки молодец. Даже честно убрался. Хотя мог бы и просто убежать, как те два пацана». Парень выглянул в коридор, дабы проверить, есть ли в кладовой интересующая его личность, однако, прежде чем он дошёл взглядом до места назначения, он заметил прямо перед собой на расстоянии каких-то трёх шагов другую, уже по-настоящему интересную личность. Фёдор Достоевский был как всегда прекрасен. Из тысячи, нет, из миллиона можно было узнать этот аристократический профиль и отнюдь не всегда ровную осанку. «Точно. Сейчас же весь наш класс отжигает на физре, – вспомнил Дадзай со сверкнувшей коварной мыслью в тёмном янтаре глаз. – Освобождение у одного, а повезло обоим. К чëрту мытьё полов». Шатен поистине медленно и вальяжно прошёлся по короткому расстоянию из туалета до кладовки, при этом достаточно громко шаркая школьными туфлями по плиточному полу, чтобы его точно заметили и обратили должное внимание. В помещении, куда только зашёл, попытался он найти одну очень важную, но обычно трудно находимую вещь. Благо в этот раз она тихо-мирно болталась и позвенькивала в замочной скважине. На радостях чуть не запнувшись о высокий порог, он вышел из маленькой комнатки, развязно крутя на пальце связку ключей. Достоевский всё это время не отводил от него совершенно равнодушных глаз. «Ну, хотя бы всё его внимание принадлежит мне», – успокаивал себя Осаму, как бы случайно облокачиваясь спиной о стену рядом с краем недавно вымытых им же подоконников и крытых батарей старого покроя, которые по негласному правилу использовались всеми учениками как скамейки. Фёдор, как раз сидевший на краю такой скамейки, показательно уткнулся в книгу, что читал до того, как его покой прервала небезызвестная личность. Дадзаю такой исход не понравился, и потому он решил книгу забрать. Вот так вот просто, нагло и ловко выхватить из чужих рук увесистый томик... японской классической поэзии? — О, это же та книга, которую я у тебя забыл забрать после похода в библиотеку. Ты о ней ещё помнишь, – шатен, чувствуя приятный кувырок сердца, неумышленно нарушил их с Достоевским договор о всего одном разговоре и контакте в день. Но закусывать язык уже было бессмысленно. — И тебе здравствуй, – Фёдор, недовольный тем, что книгу у него забрали без разрешения, сложил руки на груди. Хоть книга и принадлежала именно тому, кто её спëр, всё же было немного обидно. «Ведь я только нашёл хорошее стихотворение». — Да ладно тебе язвить, – снисходительно улыбнулся парень. – Если так понравились стихи, могу отдать всё это на совсем. Я и так знаю половину из всех наизусть. На литературе мы часто... – и он пустился в длинный рассказ о том, что и как учили они на литературе в одной из школ Йокогамы. И увлечённо, собака, рассказывал. Даже интересом заразил. Это его влияние распространилось и на Фёдора, который в какой-то момент переключился с безразличного пессимиста на внимательного слушателя. А Дадзай всё говорил и говорил, прекрасно видя влияние своего безупречно приятного монолога. В конце мысли он сделал практически даже незаметную подводку к другой теме и плавно перескочил на неё. Минут через пять оживлённого рассказа он уже вовсю пересказывал то, как он сегодня упорно работал уборщицей и то, с какими усердием он выдраивал все видимые поверхности в туалете. — Хоть на полу в белых штанах сиди! – заключил он и неожиданно продолжил с лукаво расцветшей лыбой: – А давай проверим? — Что? – ещё не полностью отойдя от гипнотизирующего звучания голоса, спросил Достоевский, полностью опомнившись лишь тогда, когда его запястье сильно сжали чужие пальцы и потащили куда-то по направлению в туалет. Надо сказать, что оба юноши являлись теми ещё любителями носить светлый низ, и потому замечание Дадзая казалось ещё более ироничным. Только заведя спутника в небольшое удлинённое помещение, Осаму сразу окинул свободной рукой замечательные окрестности школьного санузла, представляя честно сделанную им работу. Уперев кулаком в бок, он ещё постоял так секунд десять, сам же и любуясь. Достоевскому, честно говоря, это не было интересным, но ради уважения к действительно отработанному наказанию, он тоже постоял посреди комнаты и даже подтвердил лёгким кивком, что, мол, да, Осаму молодец. А шатен, добившись-таки полного внимания этого человека, ещё более лукаво чем есть сузил янтарные глаза на практически небезразличный профиль брюнета и внезапно крутанулся на пятках и целенаправленно шагнул в сторону входной двери, не отпуская чужого запястья. «Нет, он не уходит», – рассудил Достоевский, чуть было не подвернувший от резкого разворота ногу. И он оказался прав: Дадзай ловко вытащил ранее спрятанный в кармане ключ, вставил в скважину и прокрутил тот до упора. — Теперь никто к нам случайно не заявится на перекур, – улыбнулся он Фёдору. — Мне радоваться? – съязвил тот. По правде, он решительно не хотел даже и думать, для чего его притащили в чёртов туалет. Парень уже стал проклинать свою привычку сидеть в коридорах, когда у его класса физкультура или окна. — Ну, не расстраиваться же! – звонко и оптимистично сфилософствовал шатен. – Почитаем стихи? – юноша на этом вопросе, наигранно кряхтя, уселся на пол у стены, прямо там, где и стоял, действием своим вынуждая последовать за ним и Фёдора, которому явно было бы неудобно находится в стоячем состоянии, если его запястье так никогда и не отпустят. А Осаму отпускать его точно не намерен. – Эй, а давай так? Удобнее будет. Это его «так» и «удобнее» привело к тому, что он, широко расставив ноги, посадил Достоевского относительно себя так, что тот, если будет облокачиваться назад, окажется на его, Дадзая, груди. Осаму вдруг осознал, насколько он коварен, а Фёдор пытался найти рациональную причину, чтобы не садиться именно таким образом. Но отчего-то все причины разом исчезли из головы, оставив непонятные ощущения: то ли желание остаться, сидя на полу, прижатым острыми коленями в бежевых брюках по бокам его собственных бёдер, то ли порыв вырваться, наконец, из этой хватки и уйти куда подальше от злополучного туалета, закрыв Дадзая на ключ снаружи. С другой стороны... это же Дадзай. С ним не бывает ничего просто так. С ним не скучно. Но для того, чтобы остаться, нужно победить собственную гордость. Нужно... Пока Фёдор испытывал душевные метания, Осаму раскрыл тяжёлую книгу в насыщенной зелёной обложке с позолоченной каймой и витиеватыми буквами. Сакура в центре меж резной круглой рамки под стать остальным узорам словно дышала свежестью весеннего утра и умопомрачительным ароматом пыльцы. Если закрыть глаза, можно подумать, что вот он, Дадзай, сидит с Достоевским вместе не в каком-то там школьном туалете, где всё ещё пахнет хлоркой, а около прекрасной сакуры. Воздух продувает лёгкие, наполняя их свободой и чистотой, вытесняя убивающее дыхание города. Сидят они обнявшись у красивого дерева. Лепестки щекочут руки, падают на лицо, путаются в волосах... Фёдор и не подозревал, насколько быстро может биться сердце от прикосновений, пока Дадзай с нежностью не завëл руку перед ним, обвивая и слегка наваливаясь со спины. Осаму с наслаждением уловил то, как едва заметно напряглось чужое тело, которое он, так уж получилось, бесстыдно обнимал. — Смотри, – сказал он полушёпотом, отлистнув на какую-то страницу в относительном начале, – этот стих мне очень нравился. Один из немногих, кстати. Обычно мне такое безразлично, но его я даже когда-то всерьëз, не из-под палки, учил, – шатен удобно устроил подбородок на ямочке чужих ключиц и, помолчав ровно две секунды, спросил: – Прочитаешь? — С чего я должен? – Фёдор постарался как можно более равнодушно рассматривать несколько начертанных строк в середине целой страницы. — Пожалуйста, – Дадзай сказал это тихо, чуть слышно. Достоевский ощутил, как чужое горячее дыхание лишь немного, но задело чувствительную кожу шеи. Отказывать было совестно. Брюнет взял в руки раскрытую на нужной странице книгу и стал читать совершенно не складные, казалось бы, слова.

«Светло – спокойно Я б умереть хотел!» – Мелькнуло в мыслях, И тотчас сердце моё Откликнулось эхом: «Да!»

Дадзай, прикрыв глаза, с вожделением ловил звуки тихого и ровного голоса, вещающего о всех тех замечательных моментах, когда и он чувствовал, как лирический герой, то же спокойствие и умиротворение. Настолько нежащее сердце, что действительно хотелось умереть. Вспомнил шатен и то, как вчера он с Фёдором ходил на крышу, ловить незримый покой для разбушевавшейся души. Нашёл. Но ещё не всё в этом мире сделано, чтобы так просто умереть. Он открыл глаза. — В переводе сохраняется только мысль, – прокомментировал, прослушав, Осаму. – Ты не подумай, на самом деле, японцы умеют писать стихи. Но удивительное звучание и складность у этих строк только на родном языке. Наверное, это грехи практически всех переводов – сохранять мысль, но коверкать рифму и звуки. — Прочти на японском, – Достоевский чуть подвинулся, поворачиваясь к Осаму так, чтобы видеть его лицо. Осаму подумал, что это слишком близко, но отступать он не намерен, тем более сейчас. — Тогда слушай, – Дадзай смотрел в упор на зажëгшиеся сквозь лëдный покров огоньки интереса в вишнёвых глазах. «Значит, ему действительно интересно», – подумал он и, глубоко вздохнув, начал рассказывать, словно песню, льющиеся нотки красивых японских стихов, произнося их так, будто они – единственная правда в мире, неоспоримая истина. Непонятные иностранные слова отзывались в душе как будто давно знакомым чувством, утерянным ощущением. Фёдор слушал, внимательно ловя каждый звук. «Почему ты так проникновенно рассказываешь?» – думал он, сжимая тонкими белыми пальцами страницы книги. Вот опять то самое чувство... сердце бьётся слишком быстро, словно его специально завели, и дыхание перехватывало до дрожи. А эти чёртовы карие глаза, такие возвышенные, но до жути играющие, так и манили к себе магнитом. Дадзай окончил короткий рассказ душевной полуулыбкой, которой невербально благодарил за внимание хорошего слушателя. Достоевский клянётся, в этот момент в помещении потянуло откуда-то ароматом сакуры, вытеснившим едкую хлорку. Даже свет холодной лампочки, держащейся на потолке одним словом божьим, как-то потеплел, поярчел, раскинулся на всё пространство, озарив каждый уголок. Но будто сквозь эту негу пробился как всегда беззаботный голос самого виновника забытья. — Кажется, через три минуты звонок с урока. Скоро здесь будет кальянная, – глянул Осаму на свои часы и с победным чувством поднялся с пола. «О, как он слушал! Спасибо, Боже, что когда-то я действительно увлекался поэзией. Наверное, ещё тогда моя судьба знала об этом и направила меня по пути классической японской литературы. Да, это определённо победа». Дадзай хотел было протянуть руку, дабы помочь подняться и Фёдору, но тот помощь не принял, при этом ещё и многозначительно качнул головой в сторону. Шатен уж и забыл о договоре с физическим контактом и разговором. Что ж, не сегодня же конец света. Ещё успеет одержать победу над не пробиваемым безразличием ко всему сущему человека, которого он полюбил. Конечно, ещё успеет. Но сегодня явно не судьба. В дверь туалета уже кто-то ломился. — Эй! Кто там закрылся, а? А ну, открывай! – донёсся из-за двери знакомый голос разъярённой технички. В сознании Дадзая всё было просто прекрасно ровно до момента, когда он осознал, что у технички вообще-то был ещё и запасной ключ, которым она уже вовсю орудовала с той стороны. — Чёрт! – шёпотом выругался он и, не желая быть пойманным за тем, что воспользовался привилегиями временного уборщика понапрасну, вновь схватил Достоевского за руку и, распахнув дверцу кабинки, затолкал туда и его, и себя, при этом аккуратно прикрывая дверцу, потому что наглухо закрыть было бы ещё более палевно. «Спасибо, Боже, что в этой школе не пренебрегли такой вещью, как вполне функциональные двери в кабинках». Осаму уже почти уверовал. И вовремя он сгруппировался. Техничка уже вскрыла замок и зашла в помещение. — Ну? – вопрошала она в казалось бы пустое пространство туалета, где всё ещё пахло хлоркой и холодная лампа висела на потолке. Фёдор думал, в какой такой момент своей жизни он просчитался. Многострадальное запястье вновь было в чужой ладони, которая прижимала его крепко-крепко к одной из стенок кабинки. Вторую руку Дадзая видно было на периферии бокового зрения где-то рядом с его, Достоевского, головой. Положение очевидно: зажат у стенки недавно переехавшим учеником из Японии. Замечательно. Осаму был, конечно, несказанно рад позажимать за просто так одного красивого и странного одноклассника, но его слегка ввела в ступор реакция того на сие почти случайное происшествие. Нескрываемый страх в красных глазах обжигал ударом плетня разболевшийся от всех влюблённостей рассудок, но заставлял оживляться что-то такое, спрятанное глубоко внутри, что-то явно нехорошее, болезненно саднящее у замутняющее сознание, которое, парень догадывался, пробуждать не надо. Но стоило ему заметить мелкую дрожь белых пальцев зажатой им же руки, как тут же, все силки и сети, сковывающие это самое нечто оборвались как один. «Нельзя, – билось раненной птицей в голове Достоевского, пока сам он с ужасом наблюдал, как томно темнеет янтарь напротив. Как выражение лица зажавшего его человека становится странно-отсутствующим, будто его обладатель потерял над своими эмоциями контроль. – Остановись! Нельзя!» – сказал бы юноша, но внезапно подкативший к горлу комок этого сделать не позволил. — Никого здесь нет? – техничка, прислушавшись, постояла на середине помещения ещё секунду-две прежде чем уйти прочь, бормоча что-то про заклинивший замок. Шаги женщины стихли в коридоре. Осаму почти не улавливал связь с реальностью. Для него существовал лишь один человек. Которого безумно хочется... ...Ненавязчивая мелодия телефонного звонка медленным ветерком прошлась по чуть закрытой кабинке туалета, пробралась в голову и вернула, наконец, заточённый во тьме рассудок. Дадзай отнюдь не сразу признал свой звонок. Но в один миг его мутное состояние исчезло так же резко, как и появилось. Отхлынувшие от всех жизненно важных органов ощущения этого жестокого всеобъемлющего нечто вновь затерялись где-то далеко внутри. Пришла очередь пугаться и Осаму. «Боже, что я?», – спросил он себя и отшатнулся к противоположной от Фёдора стены, подняв руки вверх, как сдающийся преступник. Отрезвившая его мелодия, однако ж, была слишком громкой для напряжённой тишины помещения. Техничка могла услышать и вернуться. Надо ответить. — Слушаю, – Дадзай поднëс к уху телефон ставшей тяжёлой рукой, не в силах даже посмотреть, кто ему звонит. Достоевский, обретя прежнее самообладание и хладнокровность, поднял сжимаемый до синевы ногтевых пластин собственный телефон и сказал в трубку с подчёркнутым спокойствием: — Выйдите из санузла, пожалуйста. Шатен чуть позже, с опозданием на полсекунды, услышал точно такой же голос и в трубке своего телефона. Отчего-то слова отозвались в нём вязкой и ноющей болью от осознания того, что он мог совершить что-то действительно преступное. «Но почему? Почему же ты так реагируешь? В чëм причина? – судорожно лились мысли в его голове. – Я должен узнать, в чём дело. Прости, но я не могу тебя оставить. Не могу тебя не любить», – Осаму с раскаянием посмотрел в как всегда туманные вишнёвые глаза с огромными мешками от недосыпа. Не известно, насколько поверил этим словам Достоевский, но, когда зазвонил громкой свирелью школьный звонок, они вместе, держась друг от друга на расстоянии примерно одного метра, вышли в коридор, который уже вовсю полнился гогочущими и бесящимися людьми. Среди этой толпы Дадзай совершенно случайно заметил одну из своих одноклассниц – Лилю Синицыну. Она была всё так же очаровательна, даже когда сейчас, совершенно растрëпанная и пытающаяся отдышаться, стояла в физкультурной форме и ждала, пока освободится очередь на фонтанчик с водой. Конечно, она тоже заметила Дадзая и помахала ему в знак приветствия. Юноша постарался выдавить в ответ хоть какую-нибудь улыбку, слабо водя ладонью в воздухе. Благо Лиля не успела оценить его состояние, ибо увидела ещё и Фёдора, преспокойно плетущегося позади Осаму. Её лицо в этот момент надо было видеть. Ну, что могла она подумать, заметив, как двое парней, прогулявшие целый урок (а один из них даже два), выходят вместе из туалета? Правильно, ничего хорошего. Девушка, ужаснувшись самой себе и своим мыслям, прикрыла раскрасневшееся лицо и вспыхнувшую абсолютным счастьем улыбку изящной ручкой и отвернулась. Но всего через мгновение вновь повернулась и, вся, как спелая помидорка, показала Осаму два больших пальца вверх. «Как бы кровь из носа не пошла у тебя, Лиль», – сказал бы шатен полушутливо, да вот только народу – сдохнуть можно: не услышит.

***

Темень надоевших чёрных стен. Так и давят они на психику. Так и заглатывают в себя людские души, впитывают разочарование, грусть и отчаяние. А потом, когда станет слишком плохо, заботливо делятся с человеком его же не так давно заглоченным ужасом, укрывают одеялом из невыплаканных слёз и стелят не сбитую перину злобы. Примерно таким было возвращение в эту квартиру с чёрными стенами. В эту обитель дьявола. И снова стенам придётся слышать причитания вернувшегося хозяина, снова впитывать его отчаяние, снова слышать бесконечно вторенные им фразы.

Нельзя!

Будет плохо..!

Остановись!..

Не умирай...