Ивана Купала.

«Ой на Ивана, да на купала». Поле в ночи цветами застелено, с где-то примятой травой и извилистой тропкой, ведущей вглубь, ближе к лесу. Костер горит небольшой, пламя ввысь стремиться игриво, пока через него прыгают люди с криком наигранным, чересчур пугливым. Ким Сынмин придерживает подол хлопковой помятой ночной сорочки — дожидается своей очереди на прыжок. Не понимающе смотрит, когда на рыжую макушку опускается что-то тяжёлое и оглядывается опасливо, ловя хитрый взгляд напротив. Хан Джисон улыбается широко, да смеётся задорно, когда непонимание видит. Руки испачканы соком одуванчиков, как и ночнушка, а на голове красуется венок из полевых цветов — красив до ужаса, поэтому на голове близкого друга красуется точно такой же. — Пойдешь к речке венок пускать? — Мы прям как девки наши? «Ой да на Ивана, та на купала». Ким Сынмин пляшет у костра под хлопки людские и смех задорный, ритм создающие на поляне тихой под треск дерева в костре. Венок съехал на бок, но на голове держится крепко, пока подол ночной сорочки мокнет от травы влажной, а ноги босые в пыли пачкаются. Смеётся громче, хватаясь за руку чужую и утягивая в пляс друга близкого, слушая визги толпы, что усилились в раз несколько. Хан Джисон и не против, следует за рукой тянущей, да взгляды игривые в толпу кидает, чтобы в ответ получить. Манит к себе, играется так, как нравится именно ему и знает, что Ли Минхо это не оставит просто так, поэтому и не идёт с другом пускать венки по речке ночью поздней. Ян Чонин наблюдает издалека: стоит поодаль костра и наблюдает за плясками активными, прыжками через костер и как подпрыгивает подол главного танцора на эту ночь. Рубашка льняная, помятая сильно, подвязанная лентой красной, а руки в карманах брюк свободных спрятаны — сжимаются нервно. Знает, что не одни его глаза прикованы, отчего желание обладать пареньком пляшущим, что друга своего занятого утягивает за собой, становится сильнее. «Ой на Ивана, да на купала». Хван Хенджин сидит под светом лампы керосиновой, рисует на холсте, который держит крепко рукой измазанной. Он слишком далек от празднеств и музыки, безумных танцев и прыжков через костер — чуждо все, что касается людей. По речке плывут венки из одуванчиков, клевера и полевых цветов, слишком одинаковые, как и девушки пустившие их. Выделяется слишком крупный венок на голову, совмещающий бутоны жёлтых цветов и множество полевых, кажется, что там даже вплетены васильки и зверобой? Ким Сынмин бежит за своим украшением, что пустил по реке дальше, босыми ногами землю притаптывает, иногда накалываясь на кусты противной крапивы. Старается не упустить свое, среди множества других, поправляя наспех волосы пушащиеся, непослушные и замирает, когда его букет на голову вылавливают из воды длинные пальцы. «Ой на Ивана, та на». Хван Хенджин улыбается мягко, пряча лицо за разрисованным холстом, смотрит из-под него на человека перед собой. Свет керосиновой лампы видимость даёт небольшую, но в нем различимы черты мягкие, с влажным венком на волосах непослушных. Ким Сынмин смотрит стыдливо на руки разрисованные, улыбаясь застенчиво и колени подтягивая к себе сильнее, чтобы скрыть ноги в полах ночной сорочки. Рыжие волосы влажные от цветов на голове, капли стекают вниз по рыжим прядям, а огонек лампы играет тенями на лице незамысловато. Они расстаются под утро, когда ещё не светает, но приближено к этому, оставляют в воздухе единственный вопрос: «Встретимся мы тут ночью другой?». Ян Чонин всегда наблюдает со стороны, находясь не слишком далеко, но и не близко — так, что схватить за горло может. Идёт сквозь лесную тропу за босоногим парнем, чтобы выловить и за собой увести, подальше от глаз людских, чтобы танцы впредь никто не видел. Хватает и тащит за собой, затыкая крики жалобные ударами по голове и лицу заплаканному, отчего остаётся звон противный. Ким Сынмин старается остановить кровь, хлынувшую из носа ручейком, пачкает собственную ночную сорочку и бьётся в истерике громкой. Берег речки знакомой видит и верить не хочет, что воспоминания светлые о ночи осквернить хотят, отчего сильнее сопротивляется. Не защитит их живым — защитит мертвым. Губы чужие на шее своей чувствует и плачет громко, ведь следы от зубов чужих останутся напоминанием, как и рук прикосновения к ногам сведённым. Глаза сильнее жмурит и крик рвущийся наружу сдерживает, когда лицом разбитым утыкается в траву и землю. Ян Чонин не забывает о лучшем, чтобы образ дополнить прекрасный — надевает венок на чужую голову, поднимая с земли лицо чужое рывком за волосы, чтобы посмотреть на искусство собственноручное. Улыбается хитро и мерзко, касаясь губ напротив своими, покрывает лицо разбитое в кровь чмоками мелкими. Ким Сынмин не считает сколько прошло времени, стараясь отвлекаться от боли и крови бегущей по ногам собственным, молится и извиняется слёзно перед всеми. Все заканчивается, когда его бросают посреди берега на речке разбитого и жалкого, едва перебирающего ноги, чтобы дойти до ближайшего дома, где его примут без объяснений. «Ой на Ивана, та на купала». Хан Джисон с улыбкой задорной спешит к двери, кидая разные комментарии в сторону кухни, где сидит его суженый-ряженый. Тут же теряется, когда на пороге видит друга близкого и ловя в объятия собственные тело бессознательное, что едва успело вымолвить тихое: «Прости». О помощи просит, чтобы перенести на койку в комнате другой и трясется, когда кровь стирает с лица чужого и ног, где вовсе смешалось две жидкости. Плачет громко и трясется сильно от нахлынувшей тревоги с болью, что не смог защитить. «Встретимся мы тут ночью другой?».