Shut a f*ck up Reggie, you absolutely DON'T understand ANYTHING

Четвёртый бросок на дверь. Плечо стесано до саднящей красноты, но я не оставляю попыток прогрызть себе выход. Счёт времени давно потерян, как и осознание самого себя. Особенно осознание самого себя. Здесь, в ебаном доме моих родителей, на моей стороне остались только верные ломка, ярость и безумие. И Рег. — ОТКРОЙ ЧЕРТОВУ ДВЕРЬ, ТЫ, МЕЛКОЗАСРАННАЯ УЕБА!!! ЖИВО! Никто не отвечает. На секунду я даже исполняюсь уверенностью, что там никого нет. Но я знаю, что Рег, как бы ему ни было страшно, не уйдет. Страх, что я сожру сам себя, в нем сильнее чем страх, что я выломаю дверь и нахуй убью его за неповиновение. Какой самоотверженный. Доведет себя этой хуйней до могилы, клянусь всеми колесами мира. Прошло столько времени, а меня до сих пор гнёт. Мышцы плохо слушаются, их то и дело пробивают болезненные конвульсии. Тело взмокло от ледяного пота. Я трясусь и мерзну, обливаясь вонючим потом и покрываясь ледяной коркой. Бараном штрурмую толстую деревянную дверь, будто за ней — тропическое тепло. Глубоко в помоечных остатках души понимаю, что это не так, и этим я только пугаю Регулуса и злю родителей, но продолжаю биться до синяков в надежде выкарабкаться на волю. Мне очень, очень больно. — ОТКРОЙ, БЛЯТЬ, ИЛИ Я СНЕСУ ТЕБЕ БАШКУ! Кулаком я впечатываюсь в черный дверной край, около резной ручки, и он опасно прогибается. Даже косяк на секунду видно. Рег, наверное, от такого поворота в штаны там наложил. А может и нет, раз осмеливается проблеять: — Сириус, не надо... Он постоянно пытается поговорить со мной. Уверен, это родаки послали его, иначе зачем ему тратить драгоценное свободное время на споры с глухой мантикорой? Зачем постоянно сидеть под этой сраной дверью, если знаешь, что ничего хорошего из-за неё не дождёшься?! Какой же он тупой. — Сириус, прошу, послушай. Ещё немного и все будет как раньше, все будет хорошо, — он что, плачет там? Голос идёт откуда-то снизу, будто Рег сел на пол. — Я, правда, я обещаю тебе... — Заткнись, урод! — со всей силы пинаю дверь ногой и повисаю на ручке, которая скоро отвалится. — Ты не можешь такое обещать, ты ничтожество! Подавись своими ебучими обещаниями! — Почему? — то ли вздох, то ли вопрос так тих, что я еле слышу его за своими криками. — ДА ПОТОМУ ЧТО НИЧЕГО И НИКОГДА НЕ БУДЕТ ТАК, КАК РАНЬШЕ! НИКОГДА! СЛЫШИШЬ? Все изменилось, Рег, осознай это, блять, уже! Ты изменился, я, черт побери, изменился... — Я понимаю, — он говорит в дверную щель и я из последних сил сдерживаюсь, чтобы не разбить ударным импульсом ему губу. — Но, может, мы сможем найти новые точки соприкосновения? Я не такой, как ты думаешь, я многое понимаю... — НИХЕРА ТЫ, РЕГ, НЕ ПОНИМАЕШЬ, ТАК ЧТО ЗАТКНИСЬ НАХУЙ! Меня так бесят его увещевания, что я мечтаю взять за ножку стул и разъебать его броском в дверь. Ну, мечта мгновенно приводится в исполнение. От стула отлетает ножка, ещё одна переламывается страшными желтыми зубьями. Думается, это достаточное отвращение от столь бестолкового занятия, но Рег все ещё там. Упертый младший брат такой же баран, как и старший. Ебаная семейка Блэков. — Я вас ненавижу, слышишь? — громко шиплю в замочную скважину. — Всех вас ненавижу, даже тебя. Особенно тебя. Горите в аду, ****. Безуспешно. — Сириус, — он реально там плачет, и это не вопрос. — Не прогоняй меня, пожалуйста. Сириус, я все для тебя сделаю. Я совсем не обижаюсь, ни на что. — Так выпусти меня, — едкостью интонации пытаюсь разломать замок. — Что ж ты, блять, дорогой мой, сидишь и бездействуешь? Ещё один удар. Черт, Рем и Пит точно сошли с ума, потеряв меня, а я торчу в этой сраной залупе! Хуже не бывает! Сижу в этой вонючей комнате, пока мимо по улице утекает настоящая жизнь! Я умру здесь, сгнию заживо, и никто даже не вспомнит обо мне, кроме д****ьного Регулуса! — Регги, пожалуйста, — я сам начинаю притворно хныкать, вторя его всхлипам. — Открой дверь, умоляю тебя… — Я н-не мо-мо-могу, — он давится слезами. — Ты д-должен быть там, пока не в-в-выздоровеешь. Еще один день хотя бы без валерона, и я вскрою вены линейкой. — Но я здоров, Рег, здоровее всех, разве ты не слышишь? Разве больные могут… — я не придумал, что именно они «могут». — Пожалуйста... Я скорее заболею здесь, просто зачахну от одиночества. Может, ты смог бы тихонько взять ключик и зайти ко мне?.. Конечно-конечно. Попить чай из игрушечной посудки и обсудить погоду. Рег тоже в это не верит, хорошо ему мозги промыли. Сидит, скулит и с места не сдвигается. Даже домашку под моей дверью делает: второй, нахуй, сторожевой Кричер, только в человеческом обличье. И никто его отогнать не может — ни мать, ни отец, ни я. Не удивлюсь, если он разбил там алтарь-палатку в мою честь. А ведь мы больше двух лет нормально не разговаривали. — Боже, блять, — сев на корточки, бухаюсь о дверь лбом и шлепаю по ней ладонью. Пальцы машинально начинают скрести лак. — Ты можешь хотя бы достать мне сигарет? Как брата прошу, последняя просьба. — Как? — Рег подуспокаивается. По крайней мере, соплей не слышно. — Как-как, бля, — если бы между нами не было преграды, я бы задушил его за такую бесконечную тупость. — Взять бабло, пойти в магазин и купить. И мне принести. Как-нибудь просунешь или закинешь в комнату, когда меня в сральню поведут. — Но мне же четырнадцать, как мне продадут сигареты? Я сейчас взвою. — Рег, всем насрать, что тебе четырнадцать. Объясняю ему, как пройти в киоск, где я покупаю сигареты, и какие именно мне нужны. Несколько раз повторяю, он там даже что-то записывает. — И не забудь зажигалку, а то мою забрали. — Хорошо. Аллиллуя, он покидает свое гнездо и утопывает. Просто магия какая-то. И с чего бы это он стал таким сговорчивым? Еще карманные свои потратит на меня, ебануться. Переношу его в топ-2 родственников, Меда первая.

the width of a circle

Сириус выглядел, как живой мертвец. Как настоящая Смерть в грязной мокрой футболке и пижамных штанах в серую полоску. От него остались только кожа и кости, и шлейф специфического запаха химии. Когда его выводили, я видел тонкие руки, обтянутые призрачно-белой кожей — настолько тонкие, что я бы наверняка смог обхватить плечо пальцами. Совсем бледный, и лицо ввалилось. Но даже злой и косматый, с колтунами в волосах он был красивым, как и раньше. Он смотрел на меня — с яростью или сожалением, с мольбой, с ненавистью, и в любом случае его огромные серые глаза, большие, печальные, пробирали до глубины души. Я не хотел думать, почему он стал таким и почему говорил такие ужасные вещи. Я любил его, и все зло, нараставшее на нем струпьями, воспринималось мной, как неправда. Его, зла, не существовало. Был только мой брат Сириус. Нам было сложно разговаривать друг с другом, с давних пор. В тот день, последний день, он сказал мне столько всего, и это все так ранило... разбивало, растаптывало мои хилые, клееные-переклееные розовые очки, что я и сам сломался. Подставился под пинки и удары, возможно, заслуженные. Но я не переставал любить его. Я бы хотел подарить ему весь мир, лишь бы он бросил своих ужасных друзей и вернулся домой, к нормальной жизни. Без наркотиков. Но я мог дать только сигареты. Моя любимая черная куртка приросла ко мне второй кожей, я ходил в ней почти круглый год. На улице было промозгло и холодно. Стоял густой туман, фары проезжающих мимо машин всплывали в нем маленькими парными солнцами. Как бы я ни жался к стенам домов, меня все равно обрызгивало из дорожных луж. В кармане хрустела банкнота, которую я потрачу на пачку сигарет, болталась пара пенсов и маленький леденец в прозрачной обертке. У меня часто кружится голова, и сладкое немного помогает сохранять разум в реальности. Сириус не знает об этом — думает, я просто сладкоежка. Ну и пусть, мне не жалко. — Здравствуйте, — спустившись в подземный переход, я постучал в квадратное окошко табачного магазина и извинительно посмотрел в лицо лысому мужчине средних лет. — Можно, пожалуйста, одну пачку «Лаки Страйк» с фильтром? Красные. И зажигалку, любую. — Пф, — он хмыкнул в усы. — Тебе сколько лет, парниша? Ну вот, а он говорил... — Я… мне… — меня прошиб пот, и кончики пальцев, теребившие банкноту, онемели. — Мне для… — Да ладно, — с блока за его спиной досталась пачка сигарет и ударилась о прилавок. — Для мамы, да? Я ж вижу, куда тебе. — Ага… Прикрыв глаза от стыда, я расплатился и даже не забирал сдачу, сразу убежал. Любые взаимодействия с миром моего Сириуса тревожили до крайностей. Как он мог существовать там? Любить это? Я действительно не мог понять его, как бы ни пытался. Потому что он не хотел, чтобы его кто-то понимал. Неподалеку от дома я присел на ограду и попытался выровнять дыхание. Мама обязательно спросила бы, почему я раскраснелся, как после бега. Туман охлаждал щеки, просачивался между волос и в щели куртки; из его глубины потерянно вышагал несуразный голубь с длинными перьями на лапках. Они мешали нормально ходить, но он не взлетал, боялся белой пустоты и продолжал бесцельно идти куда-то, сам не зная куда. Как и мы с Сириусом.