Четыре слова

Даже если со стороны кажется иначе, Джисон сейчас не живёт, а просто существует. Улыбается камерам, шутит, смеётся, поёт, маячит на трансляциях и умирает, как только камеры выключаются, исчезают лишние свидетели. Жалко сдувается, отходит в сторону, падает на первую попавшуюся горизонтальную поверхность, растеряв все силы. Идёт самое нелюбимое Джисоном время — пора отпусков. В кей-поп индустрии всё это работает немного не так, у них в основном отдых в районе февраля и августа, и сейчас как раз февраль. Большая часть группы разъезжается по домам, в том числе и сам Джисон, но кто вообще знает, чего это ему стоит? Он возвращается обратно слишком быстро, не вытерпев даже обещанную родичам неделю, и торчит в результате с Сынмином в общаге, ездит на шоу, которое, пользуясь возможностью им организовывает менеджер, влезает в сынминовские эфиры в инсте… Но, в общем, он уже это всё упоминал. Сил нет. Никаких. Но, кажется, такое состояние для него настолько привычно, что Сынмин даже не задаёт вопросов, просто, видимо, решает, что у Джисона новый виток депрессии, и всё. Технически да, разве что текущий приступ не вызван проблемами Джисона с головой, а внешними обстоятельствами и имеет метафизическое табло обратного отчёта, на котором указывается время до возвращения в Сеул одного из мемберов. Каждый год такое. Каждый год Джисон умирает раз за разом, день за днём, час за часом, минута за минутой и секунда за секундой. Благодаря множеству звонков и входящих сообщений он знает, что это взаимно, но, к сожалению, всё равно в данный конкретный момент помогает это знание откровенно слабо. На таймере — один день пять часов тридцать шесть минут и сорок… три, две, одна секунда. Сорок. Тридцать девять. Безжалостно много. Чем меньше остаётся времени, тем медленнее оно идёт, тем мучительнее ждать. Даже Сынмин уже, кажется, от него устаёт — покопавшись в телефоне, тот поднимается с дивана, подхватывает толстовку и сообщает Джисону, что будет сегодня спать в своем общежитии, потому что задолбался и хочет тишины. Ну да, да, это просто Сынмин, он всегда такой, бесцеремонный и прямой до грубости. Джисон грустно падает на освободившееся место и замирает. Его ломает так, будто ломка от наркоты какой-нибудь — видел он как-то парочку айдолов, которых корчило за сценой, пока они не делали себе укол. Фу. Отвратительно. Наркота, точнее, отвратительна, а то, что происходит с Джисоном — закономерно и очень обидно. Грустно. Больно и одиноко. Хлопает входная дверь. Сынмо забыл что-то, что ли? Тишина и тихие звуки, так что, скорее всего, да. — Что забыл? — спрашивает Джисон, не поднимая головы, потому что — что угодно, даже с Сынмином разговаривать, лишь бы уже не страдать. Его уже всё задолбало, включая дышать и жить, он не находит себе места. Всё это кончается, когда он слышит ответ. — Уже ничего, — говорит кто-то низким, протяжным голосом с никуда не девшимся ещё лёгким австралийским акцентом. Джисон дёргается с дивана так, что в шее что-то громко хрустит, смотрит через спинку — и у входа в комнату, прислонившись плечом к дверному косяку, сложив руки на груди, стоит и лыбится во все свои двадцать восемь, Ли Феликс собственной персоной. Как Джисон не ломает ноги, пока поспешно пробирается, спотыкаясь о тапки, к нему навстречу, не знает даже он сам. Но Ликс вытягивает навстречу руки — и он подбегает ближе, запрыгивает на него всем телом, словно коала, и прижимается пересохшим ртом к его влажным губам. Таймер сбрасывается на ноль и беззвучно исчезает из сознания Джисона вместе с остальными мыслями, потому что Ликс на него действует после приезда достаточно характерным образом, как, впрочем, и он сам на Ликса. Мозг отключается, и остаётся одно жадное, слепое, безумное и собственническое «Хочу!» и «Моё!». Ликс тяжело дышит ему в рот, сжимает зубы на нижней губе — к вечеру та заметно распухнет и Джисона опять ждёт постоянное ношение маски, но это того стоит. Ощущение крови на его ласково зализывающем ранку языке, тихий стон, сильные руки, которые держат его за бедра — всё это того стоит. Ликс — словно колодец в жаркой австралийской пустыне, из которого Джисон жадно пьёт, но никак не может напиться. Его личный яд, личное лекарство, и да, плевать, личный наркотик, потому что больше ничего не может сравниться с ощущением чувствовать его рядом с собой так близко. Его вторую половину, его родственную душу, его близнеца, в конце концов, его Ликса. Ещё только встретившись как трейни, они уже с первых взглядов, с первых слов и шуток знали, что их слишком тянет друг к другу, и Минхо тогда издевательски даже принялся собирать ставки на дату, когда же они переспят. Выиграл неожиданно для всех Чанбин, уверенно глянувший Джисону в лицо и рассмеявшийся над озадаченным Минхо. «Они уже», — коротко сообщил он. Выражение лица Минхо, когда Джисон смущённо кивнул, надо было видеть. Шел пятнадцатый час их с Ликсом знакомства. Когда Ликса исключили, Джисон не ушел следом только из-за горячего обещания Чана, что это всё показуха, что состав группы отобран заранее, что ему нужно потерпеть совсем немного — и Ликс вернётся. Чану нельзя было не верить: то, что происходило между ним и Минхо, тоже, кажется, не поддавалось никакому описанию. До сих пор, правда, Джисон иногда просыпается в страхе, что ему всё приснилось и Ликса нет, они дебютировали без него, что тот уехал в свою Австралию и ему больше не нужен Джисон — или даже никогда не был нужен. Особенно тяжело такие сны переносятся во время вынужденной разлуки. Особенно тяжело — когда Ликс и правда в Австралии. Но прямо сейчас Ликс уже снова здесь, живой, теплый, настоящий, солнечный, весь в веснушках на потемневшем от загара лице, глотающий стоны с его губ, мелко целующий — им не хватает даже терпения на что-то серьезнее быстрых касаний-клевков. Он правда здесь, вернувшийся раньше срока, устроивший Джисону Сюрприз с большой буквы, свой, родной, любимый и необыкновенный. Горячо и трепетно выдыхая, Ликс перехватывает Джисона под задницу и медленными шагами движется в сторону дивана, обходит его и тяжело опускается посередине. Чувствуя наконец-то поверхность, на которую он может опереться, Джисон торопливо переносит весь свой вес на колени, давая тем самым Ликсу понять, что всё, он уже держит равновесие. Пользуясь этим, Ликс светло, солнечно, глядя Джисону в глаза, улыбается и тут же скользит своими мелкими ладонями ему под ужасно неуместные сейчас толстовку с футболкой сразу, вместе, впивается пальцами в спину и ведёт вниз, будто массаж делает. Кожа буквально горит от его прикосновений. Весь Джисон горит и плавится, если честно, потому что ему слишком, слишком хорошо, Ликс невозможный и нежный, ласковый и сжигающий его целиком, словно злое австралийское солнце ожило и теперь любит только его, касается только его — и всё только его. Не сдержав стон, от нажима Джисон рушится Ликсу на грудь, опирается руками, гладит через любимую Ликсом кофту и чувствует, как тот тоже дрожит под его руками. Нельзя его не любить, просто нельзя, это преступление против личности, насилие над личностью Джисона, и он буквально умер бы, если бы оказался в мире, где он не любит Ликса и Ликс не любит его. Ликс его любит — это чувствуется в каждом ответном движении, в каждом взгляде, каждом вздохе. Наклонившись, Джисон жадно прижимается к его губам и снова запускает тем самым жадную цепь укусов, сменяющихся прикосновениями и нежным зализыванием. Даже не думая извиняться за это — Джисон всё равно не поймет — Ликс снова прикусывает и оттягивает губу, смотрит ему в глаза и, отстраняясь на мгновение, вызывающе облизывается. Он такой красивый. В своей голове Джисон иногда называет его австралийским пустынным котёнком, потому что Ликс куда больше Минхо похож на кота: жадный, своевольный, способный проспать вечность, любящий спать на коленях у Джисона — согнать смерти подобно — и царапучий. Царапать спину — это банально; Ликс ведёт когтями-пальцами по бокам, по животу, поднимается выше, к груди. Не выдерживая уже сейчас, Джисон впервые целует его по-настоящему. Безумный в своем стремлении, он заставляет Ликса наконец поддаться, пустить его в себя — пока только так, только языком, дать вылизать его всего и вся внутри и снаружи. Джисон его всего целиком сегодня собирается вылизать вообще-то. Слишком давно они были разделены, слишком давно он не чувствовал, не трогал, не ощущал Ликса всем собой — настолько, что почти забыл, каково владеть им и каково, когда он владеет Джисоном в ответ. Забыл, что даже вне секса они — одно целое, по-настоящему неделимое. Ликс поддаётся ему, стонет прямо в рот, в поцелуй, и разваливается под ним на кусочки. Уже взъерошенный — Джисон понятия не имеет, когда успел положить руку ему на затылок — раскрасневшийся, жалобно прикрывший глаза и приоткрывший просительно губы. Его, весь его, с ног до головы, до последнего выцветшего бледно-голубого волоска, до последней слезинки, за каждую из которых Джисон способен продать душу и собственную жизнь и никогда не считать, что продешевил. Он жмется ближе изо всех своих сил, словно пытается в Ликса врасти всем собой, и Ликс позволяет ему, водит руками по всему телу, то по одежде, то даже под ней, гладит, вжимает пальцы в бедра, где потом точно окажутся синяки и компания возмутится — но плевать, откровенно плевать. Важно только то, что Ликс дёргает на нём толстовку, тащит вверх, заставляя отстраниться, лихорадочно глотая воздух и чувствуя себя почти неполноценным отдельно от него, без его губ, ослеплённым плотной тканью; он жалобно стонет. Не дожидаясь, пока Джисон окончательно разденется, Ликс наклоняется и припадает к его соску. Толстовка тут же, словно по волшебству, летит прочь, куда-то на пол, и Джисон выгибается под его губами, ощущая, как расходится по всему телу жар удовольствия. Ещё секунда — и с громким причмокиванием, облизываясь, Ликс отпускает его и расстёгивает на себе свою дурацкую рубашку с дурацкими пуговицами, которых сейчас много настолько, что они вдвоём путаются в них пальцами, мешают друг другу, и упрямо не смотрят вниз. Ликс улыбается так, как улыбается только ему — любяще, лукаво, нежно и весело, и в этой улыбке он весь. Если бы Джисон мог рисовать, как Хёнджин, он бы рисовал только и исключительно Ликса, его и его улыбку, его руки, ладони, пальцы и ногти, его аккуратные ступни с аккуратными пальчиками, его лицо и губы, его невозможные глаза, и рассыпал бы веснушки брызгами кисти над бумагой, словно Росс в своих видео!.. Ликс — светлый, яркий, Джисон рисовал бы его, словно полевые цветы в солнечный, ясный день: волосы-небо, глаза-камни, улыбка-листва, зубы-лепестки, и в центре, словно тычинки, яркое сокровище — юркий и любопытный язык. Ликс вкусный. Джисон готов целовать его вечность, и вечность же получать его поцелуи. На камеру он отодвигается вынужденно и каждый раз извиняется за это после — только раз или два за всё время позволяет, засмотревшись, поцеловать себя в щеку. Джисон тогда краснел так, что съемки останавливали, чтобы подправить ему грим. Но сейчас камер нет рядом и не будет ещё очень, очень, очень долго, так что он может творить что хочет, вести губами вдоль изгибов лица Ликса, раздвигать шире ноги и намекающе толкаться в него стояком — в конце концов, кто ему запретит?.. Некому. Всё его. Ликс здесь его. И он Ликса. И никак, никогда, ни за что иначе. Всё ещё улыбаясь, Ликс оценивающе скользит пальцами вдоль позвоночника, спускается ими ниже в расщелину меж ягодицами, прижимается подушечками к копчику и с удивлением мычит, когда чувствует под пальцами прохладу смазки. Хотя чего тот удивляется — сам же и сказал вчера, что был бы в восторге, если бы Джисон поиграл с собой по телефону, трахнул бы себя любой из их многочисленных игрушек. Конечно же, Джисон вчера принял вызов. А потом принял ещё раз сегодня, просто на всякий случай, пока Сынмин в магазине был, и на видео себя записал — только отослать не успел, хотел сам посмотреть перед этим. А теперь на результат Феликс посмотрит сам, и с этой мыслью Джисон вновь жалобно и жалко стонет, требовательно толкается пахом навстречу. Он даже не понимает сначала, что Ликс встаёт вместе с ним, придерживая его под коленями. Просто Ликс шевелится, и Джисон инстинктивно цепляется сильнее, ноги скрещивает у него на пояснице, и его несут — куда-то, спиной вперёд, чуть ли не вслепую, на ходу целуя и лаская — и на этот раз Джисон впускает в себя язык Ликса, как готов его впустить всего следом в себя. Оказывается, что Ликс несёт его к кровати — к его собственной, ханджисоновской кровати, как обычно, разобранной, только и ждущей их двоих. Джисон падает на нее спиной и, жадно глядя на отступившего прочь Ликса, принимается сдирать с себя штаны. Конечно же, у него не получается расстегнуть пуговицу, конечно же, Ликс, вмиг сбросивший с себя одежду без проблем, воодушевлённо улыбается, глядя, как Джисон мучается, и, конечно же, как только тот протягивает руки, заставляя Джисона убрать свои, злополучная пуговица расстёгивается мгновенно. Ликс заставляет его приподнять бедра и стягивает прочь эти дурацкие джинсы; только-только получив свободу, Джисон дразняще раздвигает ноги. Он не стесняется — потому что кого ему стесняться, Ликса? Ликс вылизал ему задницу в первый же день знакомства, откровенно признавшись перед этим, что в восторге от этого — ну а Джисон оказался в восторге от его языка в сочетании с пальцами. Ещё Ликс в восторге, когда Джисон счастлив, спокоен, уверен в себе — и его открытое поведение без капли зажимов демонстрирует его состояние как нельзя лучше. Прямо сейчас Джисон себя любит, как любит и Ликса, и ни капли не смущается себя такого, потому что знает, что в его глазах он грёбаное совершенство. Особенно когда так нагло напрашивается на секс. Ликс вообще любит играть в грубость, спонтанность, бесцеремонность и безжалостность — то ли гены пещерного человека просыпаются, то ли любит ощущать себя сильным и страшным. Оба пункта точно «да», просто Джисон не знает, какой сильнее. Наверное, второй, потому что пещерный человек Ликс каждый раз предварительно уделяет кучу времени подготовке Джисона и, только убедившись в безопасности, начинает игру. Вот и сейчас он хватает смазку, выливает Джисону на живот достаточно большую лужицу и отбрасывает бутылку в сторону. В противовес этому, его пальцы, на ощупь находящие дырку и скользящие внутрь, откровенно аккуратны и бережливы, и Ликс останавливается при первых же признаках отсутствия достаточного количества растяжки. Не заморачиваясь, он подгребает лужицу ближе к паху Джисона и заставляет ее стечь вниз, испачкать член и промежность — и задействует сразу одновременно обе руки, одной дрочит, а другой приступает к растяжке. Зная, насколько дотошным и внимательным может быть Ликс, Джисон сжимает зубы и готовится к в буквальном смысле аду. Правда, этот ад он мало того, что выбрал сам, так ещё и очень-очень любит, поэтому ему грех жаловаться, особенно, когда Ликс вновь сверкает в его сторону улыбкой. Пальцы вновь скользят внутрь, уже гораздо легче, на миг давят на простату, и одновременно другая рука скользит по всему стволу разом; Джисон жалобно стонет и уже пытается насадиться, но бесполезно. Используя его член как ручку управления, сжимая свою мелкую ладошку — Джисон в эти ладошки влюблен и не скрывает — Ликс удерживает его на месте, прижимает к кровати и задумчиво разглядывает результат. Первое движение «ножницами» сразу напоминает Джисону, что все претензии по поводу размера рук идут нахер, потому что сам он так хорошо растянуться без игрушек абсолютно не в состоянии, как делает с ним это Ликс. С другой стороны, сам Джисон делает это куда аккуратнее, а Ликса не смущает, что он причиняет лёгкую боль — он компенсирует ее вниманием к члену. Правда, ради этого Джисону приходится вытерпеть околомедицинскую лекцию, посвященную тому, что полноценная боль при растяжке недопустима (и как правильно растягивать в принципе). Впрочем, эту лекцию они смотрят вместе одной глубокой ночью после концерта, и Ликс проникается настолько, что на той же неделе тащит Джисона к проктологу чисто на всякий случай, а потом начинает относиться куда бережнее большую часть времени. В общем, Ликс куда круче, чем сам Джисон, в этом отношении, и, когда большой палец щекочет головку и придавливает щель, Джисон вновь пытается толкнуться навстречу, насадиться на его пальцы, и жалобно дует губы, когда опять ничего не выходит. Словно в виде компенсации, Ликс вставляет третий палец. Лёгкое жжение сменяется чем-то большим, и он ойкает, стучит тому по руке дважды — но, чувствуя его реакцию ещё до того, как увидит, Ликс уже извлекает руку и берет больше смазки. Стоит только подумать про то, что он хочет утешительный поцелуй, Джисон его получает ровно мгновением спустя, потому что Ликс видит и чувствует, Ликс в такие моменты всегда всё видит и чувствует, и Джисон клянётся себе отплатить ему позже чем угодно, когда угодно — всегда, в общем, за такие заботу и внимание, о которых он когда-то даже не мог мечтать просто потому, что не знал, что так бывает. Ну не бывает такого, не бывает! Но Ликс мягко, привычно сцеловывает волну недоверия с его губ и коротко, нежно смеется, глядя ему в глаза. Невозможно отвести взгляд: они оба застревают в этом моменте, в этом мгновении настолько глубоко, что дернувшийся на очередной мысли, как он любит Ликса, член Джисона заставляет вздрогнуть их обоих. Смешно, что у него буквально встаёт на взгляд Ликса и его улыбку — чем этот дразнилка и пользуется иногда на съемках, когда сердит и зол, или когда просто смотрит и любит, не в состоянии контролировать себя. Впрочем, у Ликса точно так же встаёт на хитрую ухмылку Джисона, проверено неоднократно. На ухмылку, на очки, на волосы в стиле рок-звезды — Ликс отсосал ему в первые пять минут после выхода от мастера, наплевав на расписание и на то, что их все ищут; впрочем, они уложились в три минуты, не считая поиск места для уединения — настолько Ликс был воодушевлён. Ещё Ликс однозначно реагирует на Джисона с гитарой, точнее, на пальцы на струнах, на расстроенного, уставшего от людей или болеющего Джисона, потому что тогда Джисон подпускает к себе только его одного, даже не Минхо, и Ликс ужасно это ценит. В свою очередь Джисон рад быть тем единственным для него, кто на самом деле удостаивается объятий, как только камеры выключаются. Ликс — единственный, кто удостаивается поцелуев. Игра игрой, но пальцы Ликса вновь скользят внутрь, хотя сам Ликс, кажется, даже не моргает, только внимательно следит за выражением его лица. Как будто сверяет в голове с имеющимся у него образцом по шкалам удовольствия и расслабления, потому что Джисон вполне в состоянии и получать удовольствие, и одновременно заморачиваться по какому-нибудь поводу. Сейчас он и получает удовольствие — неземное, прямо скажем, — и расслаблен, и он понятия не имеет, за что его любит Ликс, но в это мгновенно в очередной раз осознаёт, что сам давно и глубоко по уши. Настолько, что действительно ушёл бы тогда следом из шоу и готов уйти следом сейчас без раздумий в случае чего. От очередного, крайне продуманного движения он коротко стонет и плавится на кусочки в руках Ликса, чувствует его тепло там, где не чувствовал, по внутренним ощущениям — ну что за каламбур — очень и очень давно, и понимает только, что смотрит, не в силах оторвать глаза, только когда Ликс вопросительно вскидывает бровь. Вместо ответа Джисон просто тянется к его губам, неловко выгибая шею, потому ему очень нужно — и они сладко целуются. Если бы это видел Чонин — точно изобразил бы, что его тошнит, да и большая часть мемберов стабильно этим пробавляется, поскольку считает, что они слишком милы друг с другом. Но это всё потому, что они не видят их в постели — и хвала господу, Джисон не эксгибиционист вот ни разу и ни в одном месте, если, конечно, Ликс не захочет, а Ликс пока явно не хочет, Ликс собственник настолько, что первый месяц откровенно враждовал с Минхо из-за их с Джисоном тесной дружбы. И признавался, что понимает, что между ними ничего нет, но не злиться не в состоянии. Минхо, впрочем, что. Вот когда Джисон подружился с Ёнджу с полгода назад, вот там было забавно. Ёнджу недавно признался, что до сих пор Ликса боится, причём не как ревнивого бойфренда, а как кого-то сверхъестественного, непознаваемо-ужасного, ксенофобично и абсолютно беспричинно. В каком-то смысле, впрочем, Джисон понимает, про что тот: в некоторые моменты, на некоторых съёмках и фотографиях Ликс выглядит действительно нечеловеком, чужим, натягивающим, словно маску, всем знакомый облик, и оттого опасным чисто инстинктивно. Другой вопрос, что Джисона это завораживает и возбуждает, и даже окажись вдруг Феликс в действительности инопланетянином и достань вместо члена яйцеклад, Джисон бы и его попытался засунуть в себя. Эта мысль пробуждает его шаловливые руки, и он, с одной стороны распятый на четырёх — Ликс действительно не собирается рисковать — пальцах, а с другой — его шелковым и нежным языком, тянется вниз и нащупывает уже полноценно твёрдый, хоть орехи коли, член Ликса. Убеждается в очередной раз: не яйцеклад, Австралия ничего с ним не сделала за время отсутствия, Ликс всё такой же, тут же и очень его хочет. Стоит ему обхватить ладонью яйца, как Ликс отрывается и стонет, как от предательства. Ему даже не нужно объяснять, в чём дело: Джисон прекрасно знает, что тот боится не сдержаться, кончить сейчас, чтобы потом не заставлять Джисона терпеть, пока у него не встанет снова. Вдобавок при таком отвлечении тот не может нормально сосредоточиться и замирает, перестаёт двигать пальцами. В качестве мести Джисон оттягивает мошонку и облизывается, потому что очень, честно говоря, хочет её в рот; кто сказал, что оральный секс — это только про член? Неудачники без фантазии, которые сами не знают, что теряют. Оральный секс — это буквально про всё, что можно взять в рот, и римминг в каком-то смысле тоже оральный секс, и фут-фетиш тоже туда же; но в их паре фут-фетиш — это к Ликсу. Ликс стабильно даже на камеру лезет к его ногам, а пару лет назад, когда они снимали какой-то из эпизодов, где нужно было снять с противника носки своими ногами, их обоих за непристойное поведение чуть из группы не выгнали. И Джисон до сих пор боится пересматривать тот эпизод, потому что наверняка где-то да мелькают их безобразные и бесстыдные стояки. Впрочем стояк Хёнджина на сцене им всё равно не переплюнуть — но о Хёнджине сейчас лучше не думать, это тот ещё убийца возбуждения; Джисон снова двигает пальцами, гладит полужо… то есть задницу, конечно, мелкую, мягкую в целом, по жизни, но сейчас очень напряжённую задницу Ликса и облизывается. Особенно сильно хочется действовать — уже хоть как-то, уже хоть что-то, — когда член Ликса трётся о его бедро, и по хитрому выражению его лица становится очевидно, что тот делает это более чем специально. Из чистой мстительности Джисон убирает руку с его задницы и пережимает основание члена, и Ликс недовольно вскрикивает, бьёт его ладонью по бедру, а потом вытаскивает пальцы и, пару раз с нажимом проведя по стволу, делает то же самое. В такой позиции они и замирают, глядя друг на друга — Джисон серьёзен как никогда, Ликс поначалу тоже, но потом начинает давить улыбку, и, стоит Джисону игриво дёрнуть бровью, того срывает в хохот. А уж если Ликс смеётся — смеются все, ему невозможно сопротивляться. То же самое относится к слезам, к радости, к горю… Ликс вообще — создатель настроения не только для группы, а для всех, кто находится рядом с ним. Солнце и Тьма, в зависимости от ситуации, ослепляет или лишает зрения, сжигает или растворяет в себе всех и вся. Они одновременно разжимают руки, и Джисон коротко стонет, подаваясь навстречу в намёке, шире раздвигает ноги и смотрит нагло, бесцеремонно, потому что Ликс любит вызовы. Вызовы и Джисона, и любит, когда Джисон ему бросает вызов (не любят все остальные, особенно Чан, потому что вне секса это вечно заканчивается чем-то странным; впрочем, в сексе тоже. По крайней мере, Чан заставал их раз сорок за все эти годы и раза после пятнадцатого даже перестал смущаться, а в последний раз просто сел рядом и принялся их разглядывать. Сработало: смутившись, они расцепились и свалили в спальню с общей кухни, где Ликс до того собирался приготовить что-то, но всё пошло не по плану). Ликс понимает намёк и сдвигается чуть в сторону, прислоняется влажной головкой к растянутому ободу, но пока не вставляет — дразнит, зараза. Он без презерватива, да у них и нет — а если бы и были, они бы всё равно за ними не пошли, не сейчас, не в первую встречу, когда оба, не сговариваясь, так сильно хотят почувствовать друг друга рядом, как можно ближе, как можно сильнее и интимнее. Поэтому Джисон двигается навстречу сам, хватается за бёдра, пытается вдавить его в себя, и получается — после первого же сантиметра Ликс не выдерживает и толкается навстречу. Вдавливается до упора разом, как всегда делает, когда он уверен в подготовке Джисона, но всё равно внимательно смотрит ему в лицо — проверяет. И, только когда Джисон коротко кивает, наклоняется и, сцеловывая жалобное мяуканье с его рта, начинает быстро и жёстко двигаться. Ликс — буквально машина. Джисон читал обсуждения фанатов, и секс-гуру те называют в основном кого угодно, но только не их двоих. Ликс, видимо, слишком нежный, Джисон слишком нервный. Видели бы они, как Ликс трахал его на спор четыре часа подряд, кончив только после того, как заорал таймер. Джисон, конечно, чуть не сдох и потом ещё неделю враскоряку ходил, а не трахался в пассивной позиции потом куда ещё дольше, но вообще ему понравилось. В общем, остальных мемберов Джисон, конечно, не пробовал, но то, как владеет своим телом Ликс — уму непостижимо. И членом, да, членом тоже. Вводит его на полную, а потом только на сантиметр, по головку, и может долго-долго вставлять именно так, лишая Джисона нормальной стимуляции, пока не кончит сам. Или бить прицельно в простату, несмотря на то, как дрожат у него от неудобного угла руки уже через пару-тройку минут. Руки могут сдаться, а его бедра — нет, бедра точны, как космические расчеты. При особенно удачном движении Джисон сжимается изнутри — а он умеет, у него даже тренажёр специальный есть с приложением на телефон, который показывает, какая группа мышц напряжена в данный момент, и можно, пардон, жопой играть на гитаре или клавишных в этом приложении, сжимая конкретные мышцы в нужный момент. Ликс сразу же напрягается, стонет коротко, мучительно, импульсивно, и всё — его срывает. Контроль исчезает, и вот такого Ликса Джисон любит больше всего. Глаза, смотрящие в его собственные, неумолимо расширяются, темнеют, видел бы Ёнджу — совсем бы охренел, какая там радужка, только белки и зрачки, всё; Ликс бросается на него и кусает сначала за губы, потом за шею, да и плевать, никаких интервью, камбэков и иных мероприятий в ближайшее время не планируется. Ключицы, грудь — всё, куда Ликс достаёт, не прекращая вбивать его в матрас со всей дури — всё страдает, включая ноги. Подхватив его под колени, Ликс садится и тянет их за щиколотки себе на плечи, и опять кусает-лижет по кругу, в порыве эмоций. Джисону обычно сложнее всего объяснить именно эти следы… если бы он объяснял, конечно, а не слал нахер всех излишне любопытных. Сам-то он тоже, в общем-то хорош. Ликс куда более вежлив по жизни и стесняется откровенно хамить, и в какой-то момент он отчаянно краснел, пытаясь объяснить визажисту-нуне, что за пятно у него в подмышке и не заболел ли он. Только когда Чанбин, спасая его, брякнул, что это он укусил, от Ликса отстали — хотя Джисон потом долго на него косился так, что Чанбину пришлось ему песню в подарок писать, чтобы задобрить. Неофициально — это то есть проорав на половину здания JYP в коридоре — Джисон посвятил её перед записью Ликсу. Что примечательно, абсолютно никто из тех, кто это слышал, даже не удивился. Впрочем, чего удивляться, когда они единственные, у кого уже нет пунктов про личные отношения в контракте? Чего это стоило — вопрос отдельный, но потрахаться в кабинете Джупа они двое потрахались, правда, теперь им под страхом расторжения контракта и смерти в целом запрещено об этом упоминать, поскольку лейбл лейблом, а обвинения в сексуальном развращении — всегда обвинения, особенно если вы двое сняли это на видео и много говорили о том, как боитесь того, что заставляет их делать компания. С тех пор в кабинете Джупа появилось своё видеонаблюдение. До тех пор — не было, и Джисон откровенно не хочет знать, почему. Но это их и спасло. Это — и наглость. Наглость их спасает по жизни, даже перед камерами. Они сидят с Ликсом в обнимку, не отходят друг от друга большую часть времени, и ни с чем ни у кого больше такого взаимодействия нет — даже у них с Минхо, как бы они не прикрывались «свадьбой» и вообще не травили стэй взаимодействиями — но, как бы Ликс не ревновал, это идёт им на пользу, поскольку не в последнюю очередь благодаря Минхо их двоих не считают парой. Ликс даже ему носки прямо перед камерой подтягивал как-то в панике, пряча собственные укусы и засосы, и ничего, все только умилялись максимально, ничего не заподозрили. Джисону иногда кажется, что, если он ответит на поцелуй Ликса, которому по традиции насрать на гомофобию в Корее, то стэй им спустят и это. Или не спустят, поэтому он так до сих пор на поцелуи и не отвечает. В кадре. Как только камера выключается — или у них появляется возможность уединиться — Джисон тут же возвращает долги. Они в принципе не прячутся настолько, что именно они стопроцентно будут первыми каминаутнувшимися айдолами из топа, но и насрать. Пока это Ликс, пока он Джисона любит — ему насрать. Ликс любит так, что Джисон переходит со стонов в вскрики, со вскриков — на так сильно любимое тем мяуканье, потому что по-другому эти жалобные звуки при каждом толчке не назвать. Нависая сверху, Ликс, кажется, задаётся целью выебать его насквозь, и Джисону приходится вцепляться руками в спинку кровати, чтобы не долбиться в неё головой при каждом ударе. Но так хорошо, так мучительно хорошо, горячо, как бывает абсолютно каждый раз, когда он с Ликсом, и каждый раз после разлуки кажется, что становится только лучше, только сильнее и невыносимее, и Ликс, который снова, наклоняясь, присасывается к его шее, кусает за ухо и тихо-тихо стонет при каждом движении, только укрепляет его в этой мысли. Шея — это вообще его эрогенная зона. За поцелуи Ликса в шею Джисон готов отдать буквально всё, и тот прекрасно это знает. В своё время был у них опыт, Ликс доводил его до оргазма, не касаясь ни члена, ни задницы вообще, никак и ничем, минут за двадцать, кажется. Вот и сейчас, когда они знают друг друга так хорошо и близко, Ликс знает, что от одного засоса-укуса у Джисона уже начинает мутнеть в голове, а Джисон взаимно в курсе, что Ликс подозрительно близко к краю, вот и подгоняет Джисона, который пока несколько дальше. Был дальше, по крайней мере, до того момента, пока Ликс не возвращается обратно к шее, прикусывает куда-то в районе сонной артерии, лижет кадык и впадинку под ним. Потом Ликс в качестве финальной симфонии прекращает держать ноги и нащупывает его грудь. Соски и Джисон, Джисон и соски — если присмотреться к некоторым видео, снятым в не особо удачные (или, наоборот, удачные, смотря с чьей точки зрения смотреть) дни, то можно заметить, как Джисон ёжится, если ткань касается груди. Ликс не всегда, конечно, доводит его до такого состояния, но иногда бывает, и вот сегодня, видимо, как раз такой день. Нежные подушечки пальцев сминают их, гладят, вызывая ещё больший прилив крови к паху, и вдруг сжимают, оттягивают. Джисон кричит, и Ликс торопливо целует его вновь, потому что, хоть общежитие и пустое, соседей в соседних никто не отменял. Полицию, конечно, не вызовут, но недовольны будут знатно, поскольку живут там такие же айдолы, как и они сами, только, в отличие от них двоих, вынужденные хотя бы официально соглашаться с запретами. Но в данный момент Джисону так хорошо, что плевать на любых соседей. Губы Ликса такие нежные, влажные, волевые и уверенные, языком тот, кажется, собирается отметить и потрогать абсолютно везде, словно прикосновениями клеймо ставит, ну а член — Джисон откровенно влюблён в этот член. И в Ликса. Возможно, в них обоих по отдельности, есть некоторый риск, про который он вспоминает каждый раз, когда делает минет, но это не точно. Кроме того, тут ещё вопрос, кого тогда он любит сильнее. Движения Ликса становятся откровенно беспорядочными, и, оставив в покое грудь — ура, Джисон завтра будет ходить нормально, не горбясь, — Ликс кладёт руку ему на живот так, чтобы головка торчащего члена Джисона при каждом толчке тыкалась ему под ладонь, словно в кармашек, скользила внутрь, пачкая естественной смазкой, и Ликс, прикусив губу, давит каждый раз, стимулируя дополнительно. Такого терпения, как у Ликса, у Джисона нет и никогда не было. Даже в тот четырехчасовой марафон он кончил трижды, как ни оттягивал — вот и сейчас он приближается в результате к оргазму семимильными шагами, запрокидывает голову, и Ликс прижимается к нему со всей силы, кусает подбородок, громко и жалобно стонет, дёргая бёдрами, и Джисон неожиданно для себя ломается исключительно от звуков его голоса. Сжимаясь на его члене, он хнычет в последний раз и распадается на части, закрывает глаза, жмурит веки и видит под ними обжигающе-яркое солнце, которое заставляет распасться его на атомы и растаять, словно лёд. Всего этого так много, так прекрасно, что он возвращается в своё тело совсем не сразу, по чуть-чуть начиная воспринимать действительность. Сначала ощущения — Ликс возит по его животу полотенцем, мокро и противно, затем слух — тот напевает что-то себе под нос, затем и зрение. Скидывая полотенце на пол, Ликс лезет в нижний ящик тумбочки, ковыряется там и только спустя пару, может быть, минут, появляется обратно с уже смазанной анальной пробкой среднего размера. Мелкую не вариант, мелкая сразу после секса держится плохо, а этой самое оно на первый час, проверено. Чувствуя, как скользит мокрый софт-тач по растянутой коже и затыкает, идеально заполняет внезапную пустоту, Джисон удовлетворенно вздыхает и наконец смотрит на вытирающего о чью-то футболку ладонь Ликса. А потом тянет к нему руки — и тот, забивая на всё, ныряет к нему и обхватывает руками за талию. Вот так, когда они лежат рядом, в обнимку, Джисон почему-то кажется себе совсем мелким. Да, конечно, Ликс и в плечах пошире, и талия больше у него — Джисон только грудь подкачал, чтобы уж не так уёбищно выглядеть — да и выше Ликс, но сейчас ему разница кажется совсем огромной, особенно стоит тому прижаться со спины, обхватить руками талию. Джисон тянет на них обоих одеяло и чувствует на загривке тёплые, ласковые губы, и ему хорошо. Они не признаются друг другу в любви — им это не нужно. Они вообще ни о чем не говорят, если не считать четыре слова в самом начале, и вряд ли скажут хоть что-то ещё в ближайшие несколько часов. Сейчас им достаточно той близости, что у них уже есть — той, что говорит об их чувствах друг к другу без слов. Эти чувства есть — и им этого достаточно. Было, есть и будет. Навсегда.