Грязь

Человеческий мозг невозможно отмыть от поверхности. Странно, если подумать, но Фукузава и не думал – такие вещи были по части его напарника, а Фукузаве хватало просто знать. Чтобы не допускать ошибок. С острия катаны на пол капала кровь. Бездыханное тело у ног смотрело на него остекленевшими глазами, и Фукузава, не выдержав, отвернулся, борясь с желанием присесть и опустить мертвецу веки. Не ради жеста уважения – чтобы не чувствовать мёртвый взгляд на себе. «Правда в том, что мертвецам плевать. Теперь это просто кусок органики». Цинизм Мори мог ужаснуть даже человека, чьей профессией было убивать. Что-то глубоко в сознании Фукузавы действительно ужасалось, но через мгновение его катана снова входила в податливую плоть человека, чьего лица он даже не успевал рассмотреть. В стране, истерзанной и униженной войной, для человечности места было меньше, чем где бы то ни было ещё. Страна, которая эту войну проиграла, на человечность не имела права – так однажды сказал Мори, и как бы Фукузаве ни была противна эта мысль, она, к сожалению, работала. Портовые города были первым рубежом для стекающейся в Японию грязи, а Йокогама – крупнейший порт страны. После войны она стала вратами в Ад. Фукузава понимал – либо так, либо умирать будут мирные; либо зло побольше, либо зло поменьше. Правда понимал. И всё же… – Сколько ещё? – Это последний. Гости закончились, – равнодушно отозвался Мори. Только вот Фукузава спрашивал не об этом. Нечаянно поймав взглядом своё отражение, он вдруг похолодел: из зеркала на него смотрело чудовище, и в тошнотворной темноте его силуэта выделялись только пустые выцветшие глаза. Всё верно – им, привыкшим к одному только мраку, было нечего отражать, а Волку, поселившемуся в Преисподней, оставалось только превратиться в демона. «Сколько ещё?» – повторил вопрос едва слышный внутренний голос, звучащий почему-то голосом Ранпо. По рёбрам с обратной стороны будто полоснула порвавшаяся гитарная струна. Сколько ещё трупов со стеклянными глазами осталось Фукузаве до края, после которого больше не повернуть назад? Как скоро он перестанет бояться сладостного удовольствия убийств? В отражении за его спиной показалось ещё одно чудовище. Чудовище с глазами, так легко впитавшими всю пролитую им кровь; чудовище, которое танцевало свой dance macabre на никому не нужных трупах без толики сомнений. И если глаза – зеркало души, то Мори – само воплощение понятия насильственной смерти. Наверное, поэтому вглядываться в его душу оказалось до дрожи страшно. Он подошёл ближе и обнял Фукузаву. Положил на плечо подбородок и заглянул в зеркало, будто пытаясь понять, что такого там увидел его напарник. – Любуешься? – насмешливо поинтересовался он, а Фукузава вздрогнул. Неожиданное чувство отвращения охватило с ног до головы, спину свело от напряжения, а сознание пронзила простая и вместе с тем пугающая мысль: ему не выбраться на свет, пока Мори рядом. Его пальцы душат. Его губы – травят. Его голос лишает рассудка. Объятия любимого человека вдруг показались прикосновением холодных склизких щупалец спрута, и раньше, чем пришло осознание, что делает, Фукузава резко сбросил с себя его руки и пошёл на выход. Хотя не было существенной разницы, где находиться. Прежде свежим воздухом было можно перебить запах смерти, но потом он – металлический, едкий, тошнотный – въелся Фукузаве под кожу и поселился даже во снах. Быть может, сегодня он стал сильнее. «Я хочу прекратить это». Мори молчал всю дорогу до отеля. Он, конечно, давно всё понял. Чёрт его знает, что думал по этому поводу, но Фукузава с неожиданной чёткостью осознал – ему это больше не интересно. Больше не хотелось лезть под слои недосказанностей и угадывать. Вестись на провокации и отвечать. Касаться и смотреть. Красная нить между ними стала изощрённо сплетённой паутиной, в которой Фукузава всё сильнее увязал и задыхался с каждым взмахом катаны, взглядом глаза в глаза, поцелуем и стоном его изящного смертоносного чудовища. Всё-таки они снова оказались в одной постели. Как десятки раз прежде. От Мори даже сейчас кружило голову. Со всей злостью на его яд и паучьи сети, отвращением к себе и страхом, Фукузава всё ещё не мог противостоять ему – такому податливому, льнущему навстречу и обнажённому. – Устал? Вкрадчивый шёпот у самого уха раньше отзывался дрожью, однако теперь Фукузава лишь прикрыл глаза и машинально сжал руки на бёдрах Мори, заставляя глубже насадиться на член. – Немного. Его рваный стон всё-таки пробрал до мурашек, и Фукузава толкнулся бёдрами навстречу, вырывая ещё один – слаще. Только вот слаще совсем не хотелось. Одним резким движением он опрокинул Мори на постель, перевернул на живот и больно заломил его руки за спиной, не обращая внимания на протестующий вздох. Мори ведь любит, когда пожёстче. На секунду подумалось: как легко было бы убить его – на редкость беззащитного – сейчас. Если сделать всё быстро, он даже не успеет понять, что произошло. Похоть смешалась с безысходной, отчаянной злостью. Фукузава почти не уловил, когда его ладонь оказалась на горле Мори, заставляя приподняться и прогнуться в пояснице; оставил без внимания вскрик от слишком болезненного укуса в изгиб шеи. Не услышал, когда стоны от удовольствия стали болезненными и превратились в жалобный скулёж. Фукузава брал его не жалея. Вколачивался в мучительно зажавшееся тело до упора грубыми, размашистыми, быстрыми толчками, будто пытаясь отомстить за каждый день, когда Мори нарочно уводил его всё глубже в темноту. – Юкичи… больно… Лицо обожгло, словно от пощёчины. Одна эта фраза, сказанная таким голосом, заставила Фукузаву мысленно взвыть и одновременно с этим кончить с таким наслаждением, будто ничего лучше этой фразы и быть не могло. «Да что же ты творишь?!» – Прости, – выдохнул он и наконец разжал пальцы. На запястьях Мори, скорее всего, останутся синяки. Он всегда носил на себе следы их страсти, как трофеи, однако сейчас для Фукузавы это не было оправданием. Ничто не могло им быть. Он отстранился и бережно перевернул Мори на спину, после – склонился и, молчаливо извиняясь, поцеловал оставленный укус. Убедившись же, что всё в порядке, мягко обхватил его член ладонью и в несколько уверенных движений довёл до оргазма. Его изящное и смертоносное чудовище всё ещё оставалось человеком. Просто им с самого начала было не по пути. Говорить после секса совсем не хотелось. Фукузава, если честно, не был уверен, что скажет Мори хоть что-то, о чём тот не догадался сам, и обоюдное молчание это только подтверждало. Мори давно всё понял. Сейчас он всё равно привычно лежал у Фукузавы на груди, пока тот лениво поглаживал его взмокшую спину. Но теперь не было ни разнеженных поцелуев, ни перебирающих волосы пальцев, ни взглядов на лица друг друга. – Ты сегодня сам не свой, – неопределённо бросил Мори и всё-таки выбрался из [недо] объятий. – Просто устал, – почти не солгал Фукузава. В предрассветных сумерках Мори всегда казался холоднее обычного. Фукузава безучастным взглядом скользнул по его фигуре – острые лопатки, встрёпанные волосы, едва доходящие до плеч, одинокий след от укуса на белой коже и стекающая по внутренней стороне бедра сперма. Кошмарно непристойный вид, который прежде пробирал Фукузаву сладкой дрожью и кружил голову хлеще абсента, теперь не нашёл никакого отклика. Только тупую безысходную тоску, ощущение грязи и усталость. – Я в душ, – Мори взмахнул рукой и скрылся за дверью ванной. Фукузава ничего не ответил. Создавалось впечатление, будто они переспали из застарелой привычки. Словно чужие люди, которых жизнь столкнула для одноразового секса по договорённости. В ванной послышался шум воды. А Фукузава встал, наскоро оделся и ушёл, делая вид, что не чувствует на себе чужой пронзительный взгляд из-за приоткрытой двери ванной. Ранпо наверняка не поужинал нормально. Фукузаве пора домой.