Живой мертвец

— Какие странные вещи случаются сегодня! — сказала Алиса.

— А ещё вчера всё шло как обычно. А может, это я сама вдруг стала какая-то не такая? Мне кажется, утром я была немножко другая. Кто же я теперь? Вот в чём загадка.

      Шэнь Цзю хотел умереть.       Жадно. Неистово. Каждый раз, когда переставшее ему подчиняться тело бесконтрольно творило бред и неосознанно рушило труды его многолетней кропотливой работы, каждый день в Павильоне чудесных цветов. Всегда.       Десять лет.       Сначала Шэнь Цинцю осознал себя запертым в собственном теле. Он не мог двигаться, говорить — ничего не мог! Он лишь осознавал происходящее днём и погружался в сновидения ночью.       В тех снах, что он делил с чужим разумом, его тело качалось в цепях и выгибалось от неистовой боли. Во снах его медленно лишали ног, сначала срезав кожу вокруг, а потом по кусочку отсекая плоть, чтобы оставить на несколько дней-лет-веков облитые кровью и нечистотами обрубки висеть на целых костях.       Во снах ему выдавливали глазное яблоко, по суставу отрывали пальцы, сначала выломав локти и плечи, а потом открутив их, словно ветку от дерева, что никак не хотела ломаться, во снах он весь был покрыт грязью и дерьмом, во снах!..       Во снах над его агонизирующей плотью властвовал Ло Бинхэ.       Шэнь Цзю просыпался, чтобы видеть, как непокорное тело гладит зверёныша по голове, бездарно учит и ест пищу, приготовленную руками, что во сне запихивали ему в горло фаланги собственных пальцев.       Для чего его тело и подчинивший его разум делали это?       Чтобы увидеть метку небесного демона, северной звездой сияющую во лбу зверёныша, и столкнуть его в Бесконечную Бездну?       Чтобы с трясущимися поджилками ждать его возвращения и передавать тот ужас по нервам Шэнь Цзю?       Чтобы, пожертвовав собой — им! — в Хуаюэ, оставить Шэнь Цзю в мёртвом теле на руках воющего зверя?!       Каждый день его труп разлагался, от боли хотелось рыдать! И каждый день Ло Бинхэ лечил гниющую плоть.       Хотелось пить, хотелось есть, но Шэнь Цзю мог лишь ощущать пряный аромат риса с имбирём, не имея возможности съесть даже рисинку! Если бы он мог!.. Если бы он мог, он бы схватил пиалу и ел руками, запихивая горсти себе в рот и глотая, не жуя! Если бы он мог, он бы не позволил зверю и пальцем себя коснуться, отсёк бы его грязный язык, твердящий пошлости!       Он впервые вновь ожил мыслями и чаяниями, когда в Павильоне чудесных цветов устроили битву и Лю Цингэ унёс его тело на Цанцюн, он так мечтал дать понять Ци-гэ, что он жив, он всё ещё здесь!.. Он здесь! Помоги!!!       Пожалуйста…       Молю!..       Но не минуло суток, как его выкрал демон-змей, а в следующий миг он распахнул глаза, впервые за десять лет распахнул глаза, мог двигаться, но где?! В руках яростно призывающего слуг Ло Бинхэ!!!       Да.       Да, Шэнь Цинцю умер от инфаркта.       Лорд Цинцзин, стратег величайшей школы заклинателей Цанцюншань и её второе лицо, умер из-за того, что ему отказало растительное сердце, умер, лёжа под худшим существом во всех трёх мирах, умер полунагим, с раздвинутыми ногами, умер, будучи физически трупом последние пять лет и не контролируя собственное тело последние десять, чтобы с жадностью глотнуть воздух под неистовое пиканье и возгласы.       Он-не-он проснулся в ином мире.       У него-не-него было новое тело. Нынешняя внешность не была столь притягательной, как родная, но и теперь его можно было счесть весьма недурным на вид. Единственным недостатком была изнеженность — чувствовалось, что этот смазливый юноша по жизни только и делал, что ел да ждал смерти, как, собственно, и вышло.       У него-не-него были родители, двое старших братьев и сестра.       Из более существенного у него было «неоконченное среднее образование», личная комната в квартире Шанхая… — это где вообще? Карта показала, что подле Гусу, но теперь этот город звался Сучжоу, — и счёт в банке.       С помощью младшей сестры он довольно быстро освоил «комп» и в первую очередь узнал, сколько денег на его личной карте, а позже в приложении перевёл это в ляны, чтобы легче было осознать значение.       Впечатлился.       Узнал, является ли он совершеннолетним и может ли распоряжаться деньгами: ему восемнадцать, он несовершеннолетний, но деньги принадлежат ему и он может ими свободно и бесконтрольно распоряжаться.       Пожалуй, эти странные подсчёты, отвлёкшие его в первые дни пробуждения в лазарете, — вернее будет сказать в больнице — были шоком, за которым последовала психологическая реакция.       Припадки истерии. Асфиксия. Паранойя. Бессонница, депрессия и попытки самоубийства, потому что, ха-ха-ха, он же мёртв!!!       И «он» — это вообще кто? Шень Юань? Шэнь Цзю? Кто? Кто он сейчас, кем был?! Или он всегда был собой, но «собой» — это кем? Что правда? Жизнь сейчас и вокруг? Или тот кошмар, что он видел в коме? Пережил по-настоящему?       Где правда, где?!       Он вышел в академический отпуск.       Его записали к психиатру. Через полгода лечения Он — просто Он, они с врачом договорились пока что просто считать себя личностью, а потом решать, кем же на деле Он является, — перешёл на контроль психотерапевта.       Ещё через два года, благодаря помощи доктора Му, Он смог вернуться к тому, что считалось нормальной жизнью, и понял главное:       Он не хотел быть Шень Юанем. Он не Шень Юань и никогда им стать не сможет!       Шэнь Цзю, которого в семье все звали ласковым «милый», или «сынок», или «братик», чтобы не обострять состояние, выбросил рваные джинсы и шорты, футболки с рисунками большеглазых кукол и вырвиглазные кроссовки, для начала купив простые синие джинсы, пару белых и чёрных футболок, чтобы в них ходить вне школы. С полок личной комнаты в мусорный мешок полетели все пластиковые куклы, сменившись многочисленными блистерами с таблетками и классической литературой, со стен были сорваны плакаты, переклеены обои.       Натянуто улыбающиеся родители Шень Юаня говорили, что он наконец повзрослел, однако Шэнь Цзю просто хотелось избавиться от следов чужой личности, которую он упорно не принимал в качестве собственного я.       Единственное, что не оценил более-менее приладившийся к изменениям в младшем сыне господин Шень — отпущенные до лопаток волосы, но после его беседы с доктором Му на это были закрыты глаза.       Доктор его вообще поощрял и просил рассказать о том, что ему теперь нравится, уверял, что люди растут, меняются и изменения в его личности — всего лишь следствие взросления. Возможно. Он не знал.       Договорившийся о приёме серотонин-модуляторов Шэнь Цзю завершил своё лечение со справкой из психдиспансера, где значилось, что у него «всего лишь» параноидальное расстройство личности, тревожное расстройство, посттравматическое стрессовое расстройство, паническое расстройство и синдром гипервентиляции лёгких.       Ничего особенного.       Он, можно сказать, практически здоров, более того! У него стойкая ремиссия! Его можно пускать к нормальным людям.       С этим напутствием он нагнал пропущенную учебную программу — это было не сложней, чем догнать сверстников на Цинцзин! — отучился последний год в школе, поучаствовал в Общегосударственной олимпиаде по китайскому языку, сам не понял, как занял первое место, получил в подарок от отца иномарку…       И пропал.       Сменил фамилию и имя с «Шень Юаня» на «Шэнь Цзю».       Взял с собой чемодан на колёсиках, новый паспорт, аттестат, телефон с новой симкой, банковскую карту!..       Больше семья Шень Юаня его не видела. Не слышала. И даже не знала, где он и что с ним.       Машина ехала по трассе легко и незаметно. Ветер из опущенного окна трепал отросшие волосы, и впервые за прошедшие три года в чужом теле Шэнь Цзю чувствовал себя… свободным.       В Пекине он нехотя продал иномарку и купил более простую и дешёвую: ему были нужны деньги.       Господин Шень рассчитывал, что он поступит в Шанхайский университет, самый престижный в стране, но этому мешала справка из психдиспансера, однако было место, которое предлагало ему программу обучения, несмотря на длинную историю болезни, и всё благодаря той выигранной олимпиаде.       Так что Шэнь Цзю поступил в Хотанский педагогический колледж.       Профессор Ван, звезда первой величины не только их учебного заведения, но и всего Китая, доктор исторических наук, доктор политических наук, кандидат педагогических наук и прочая, и прочая, был поистине светилом науки, по иронии судьбы растрачивающим свою жизнь в этом окраинном округе, но, как поговаривали шёпотом, причина кроется в жене. Самому Шэнь Цзю он напоминал одну до боли знакомую личность из прошлого: им одинаково хотелось разбить лицо кирпичом.       В ходе обучения на педагогическом он узнал, что оказывается! Оказывается, детей нужно неким образом особенно учить, а не просто вдалбливать в их пустые головёнки знания. Что у них нежная психика, три ха-ха!       Бывший Шэнь Цинцю скептически хмыкал, качал головой, внутренне смеялся, бесился, но потом вспоминал собственные страхи с кошмарами, закончившиеся больной психикой, и внимал лекторам. Быть может… ну ладно, что-то в их словах звучало вполне логично.       Причём!       Причём на них, студентов, как на совершеннолетних, никакие ограничения не распространялись, что позволяло тому же профессору Вану ломать им психику в течение учебного года и добивать зачётками в конце: не зря в день сдачи ему экзаменов под дверьми колледжа ненавязчиво дежурила скорая, а их моложавого вида фельдшер держал наготове уколы с седативным раствором, который кололи всем отправившимся на допсу и всем отличникам.       Последним, потому что у них после подготовки к сдаче на высший балл дёргалось веко, ноги и в принципе все нервные клетки организма. Даже Шэнь Цзю на их фоне выглядел здоровым человеком.       Самому ему было достаточно вспомнить защиту диссертации, чтобы вздрогнуть.       И всё же, закончив педагогический с выстраданным красным дипломом и напутственным от декана: «Ты как-нибудь со своими… помягче, хорошо?» — Шэнь Цзю отправился работать в престижную частную школу.       В чём был плюс писать диссертацию у этого латентного садиста с бездонными знаниями и заоблачным ЧСВ: во-первых, профессор Ван давал своим протеже такие рекомендации, что их готовы были встречать в лучших учебных заведениях страны с красной дорожкой и лебедями из учеников в классах; во-вторых, он негласно был доктором подпольных наук и по окончании обучения Шэнь Цзю был по всем документам чист, здоров, готов к труду и обороне; в-третьих, он незаметно и неясно как, но принял для себя ту мысль, что переселение душ возможно, заклинательство существует, а он некогда и правда носил имя Шэнь Цинцю.       Директор с болезненно-добродушной улыбкой встретил молодого, официально психически здорового специалиста в своём кабинете, забрал все документы, заварил эспрессо в своей кофемашине, подробней рассказал о школе. Проведя краткую экскурсию по зданию и пользуясь тем, что все дети на уроках, директор предложил Шэнь Цзю уникальный выбор: что и у кого он хочет преподавать. — Мне известно, что вы защищали магистерскую диссертацию на тему «Формирование навыков для мнемонического запоминания современной иероглифики на основе анализа заложенных идеограмм», — начал было он издалека, когда они вернулись в кабинет.       Шэнь Цзю кивнул, не переставая с несвойственной для него прежде нервозностью покачивать ногой.       Вообще, эту методику он изобрёл ещё в свою бытность лордом Цинцзин, но ничто не помешало ему воспроизвести её в «современном мире», тем более что иероглифика за прошедшие века не изменилась на своём коренном уровне и по-прежнему зиждилась на идеограммах, заложенных в неё в период Вёсен и осеней три тысячи лет назад. — В таком случае, кхм! — чуть смущённо откашлялся директор. — Вы можете занять вакансию учителя начальных классов, но тогда в вашу нагрузку будут включены и иные дисциплины, либо можете преподавать в старших, но только родному языку.       От старшеклассников Шэнь Цзю сразу отказался: они начинали учиться в семь утра и уходили из школы в полдесятого, а проводить с ними сутки напролёт не было ни малейшего желания, тем более что родной язык занимал треть учебной программы. Вошкаться с малышнёй тоже было невесело, но средние классы, как хотелось бы, ему предлагать не собирались, поэтому Шэнь Цзю заранее для себя решил взяться за детей и не прогадал.       Больше половины уроков были посвящены каллиграфии, чтению и арифметике, оставшиеся — рисованию, музыке и естествознанию. Благодаря этому он мог уходить из школы уже через час после окончания уроков у детей: то есть в шесть часов вечера Шэнь Цзю уже садился за руль и ехал в городской сад, где в любое время года наслаждался чтением нежно любимой классики и свежим воздухом.       Ходя между партами и порой ощущая себя на пике Цинцзин, Шэнь Цинцю впервые после лихорадки чувствовал себя по-настоящему живым.       Жизнь текла спокойно, даже счастливо, пока однажды ему в спину не крикнули: — Шень Юань!       Шэнь Цзю замер.       Буфетчик, перед которым он стоял, вопросительно изогнул бровь, заставляя с отчётливой хрипотцой продолжить: — И эспрессо, пожалуйста. Без сахара, — на уже заполненный поднос поставили чашку с терпким горьким чёрным кофе и стакан воды. — Благодарю. — Шень Юань! — вновь раздался оклик из-за спины.       Не. Обращай. Внимания.       Даже в сторону не смотри, иди к своему столику и старайся не перевернуть поднос-с, су!.. чёныш. Прямо перед ним встал здоровый амбал-старшеклассник, заставляя рывком задрать голову, — и, будь у Шэнь Цзю нервы послабже, он бы завизжал.       Или хотя бы уронил поднос на чужие ноги.       Или хлопнулся в обморок.       Щенок, выросший в зверюгу, даром, что школьная форма на плечах трещит, смотрел ему в глаза, и от его жадного взгляда хищника, наконец поймавшего жертву за хвост и повалившего на землю, подкашивались ноги, а горло сдавило.       Только не… не панич… вдох, давай, Шэнь Цзю, вдох! Выдох… — Почему ты не отзывался?       Шэнь Цзю хохотнул. Да, истерически, но кто докажет?! — Меня никто не окликал. — Я окликал. — Неужели?       Стало жарко, ладони взмокли, и, чтобы не уронить поднос по-настоящему, Шэнь Цзю поставил его на пустующий рядом стол. Сел. Он же даже поесть не сможет, жарко, голове жарко!.. Зверь последовал за ним, продолжив порыкивать: — Шень Юань, ты здесь преподаёшь? — Во-первых, имя этого учителя Шэнь Цзю.       Прежде выжидающе-ласковое и игривое выражение лица Ло Бинхэ остекленело. Треснуло. — Во-вторых, панибратское отношение к преподавателям исключается, — завершил свой спич буквально сипящий и яростно расстёгивающий душащую верхнюю пуговицу рубашки Шэнь Цзю, на что получил утробное: — А в-третьих? — Что в-третьих? — А в-третьих, почему вас теперь зовут иначе? — едва не прошипел Ло Бинхэ, нависая над ним и заставляя жадно дышать, голова кружилась, он не может, не может упасть в обморок, нет, не может, просто дыши, дыши!..       Закинув ногу на ногу, Шэнь Цзю снял очки и убрал их в футляр, чтобы не видеть этого пугающе знакомого лица. Очки ему заменили прежде неизменный веер, так же помогали спрятаться от мира, но даже без них Шэнь Цзю заметил, что Ло Бинхэ дёрнулся точно так же, как когда ему прилетало тем веером по башке.       И почему он вообще так уверен?.. Может, совпадение? Просто знакомый настоящего Шень Юаня? Или плод разыгравшегося воображения? Он вчера пил таблетки или не пил, может, забыл и вот наглядный результат!       С этими успокаивающими мыслями, что помогли вновь научиться дышать, он взял чашку с кофе, понимая, что еда в горло не полезет, а кофе поможет. — Меня всегда звали Шэнь Цзю.       Вместо слов глюк сунул в нос смартфон и начал листать ленту с фотографиями. Его фотографиями. Его, Шэнь Цзю! Это были фото из старшего класса!!!       Дышать расхотелось резко.       Заставляя себя держать лицо и не переводить взгляд на зверёныша, Шэнь Цзю цедил невыносимо горький кофе, что позволял оставаться в сознании, и смотрел фото. С момента их съёмки он повзрослел внешне, сменил гардероб со стиля гопника на кэжуал, похудел на два размера, отпустил волосы и мелировал их, вот уже два года носит очки, подумывая об операции для коррекции зрения, но этот всё равно узнал его?! — Вы любили на переменах сидя дремать на скамейке около клумбы с пионами или читать там бумажную книгу, — раздавалось над ухом рычащее, — ходили на кружок по каллиграфии и лёгкой атлетике, в столовой всегда брали рис с овощами и рыбой, а ещё эспрессо. Всегда эспрессо. Вы Шень Юань. И десять лет назад вы просто пропали.       Десять лет.       Точно. Он живёт здесь уже… тринадцать лет, живёт спокойно и даже будто бы счастливо. В «прошлой жизни» он до столь преклонных лет, возможно, и не дожил. Или дожил, но уже был в пыточной?       Вот что педагогическое образование делает! Жизнь продлевает однако! Так какого чёрта всю его прекрасную жизнь сейчас хочет испортить приступ шизофрении?!       Окинув взглядом свой поднос, на котором стояли перечисленные старшеклассником блюда, едва сдерживающий истерический хохот и рвоту Шэнь Цзю поставил опустевшую чашку на блюдце и едко отметил: — Какая удивительная проницательность.       На потемневшем лице Ло Бинхэ заиграли желваки.       Может, всё-таки завизжать? Бросить чашку ему в лицо или тарелку, наорать, дать в коленную чашечку носком туфли?!       Может, полегчает? А?       Или на помощь позвать — иначе почему перед ним вместо нормального ребёнка, должного готовиться к госам, стоит оживший кошмар из гнилостных подземелий Водной тюрьмы, натянувший на свою звериную тушу шкурку белой овечки?! — Ты обознался. Я не вижу смысла продолжать разговор, — попытался он уйти от собственной галлюцинации, но его схватили за руку.       Глюк. Схватил. Его. За руку.       Ладно, он с ним диалоги ведёт, но хвататься!..       Пытаясь не падать в паническую атаку с головой и избежать гипервентиляции лёгких, жадно дышащий и чувствующий, как кружится от прилившего жара голова, Шэнь Цзю упёрся ладонями о стол и на одном дыхании произнёс: — Ло Бинхэ, если бы не профессиональная этика, этот кофе оказался бы на твоей макушке.       И это было его ошибкой.       Главной. Глупой. Рождённой подступающей паникой и истерией ошибкой, потому что с лица зверёныша окончательно сбежало игривое выражение, сменившись мрачно довольным оскалом и выбивающим почву из-под ног вкрадчивым вопросом: — Если я обознался, откуда вам известно моё имя, Учитель?       Звонок на урок раздался как из другого здания. Глухо и едва различимо.       Поднявшись на ноги, Шэнь Цзю взял нетронутый поднос и, отнеся его к мойке, обратился к неотступно следующему за ним Зверю: — У меня урок. Уверен, у тебя тоже, поэтому мы поговорим после, — окинул он чужую школьную форму взглядом и на негнущихся ногах шатающейся походкой пошёл в сторону классов.       Задав детям внеплановую самостоятельную работу, он судорожно пытался понять, что делать, куда бежать и где спасаться, но под конец умудрился самого себя убедить в том, что действительно забыл выпить вчера таблетки и ему всё привиделось.       Это невозможно.       Просто невозможно!       Закончив свой последний урок на десять минут раньше и наказав детям тихо досидеть до звонка, он покинул здание школы. Был уже поздний вечер, вокруг темно, лишь фонари освещали здание школы и прилегающую территорию.       Многое сегодня для Шэнь Цзю будто бы повторилось, но кое-что он сделал впервые:       Стрельнул за гаражами, что примыкали к ближайшему от школы жилому кварталу, сигарету и затянулся по самую диафрагму, чтобы под конец яростно закашляться и начать вытирать выступившие на глазах слёзы. — Учитель, вы обещали этому Бинхэ разговор, — прозвучало над ухом.       Едва не проглотив фильтр, он обернулся!       Светящиеся красным глаза стали последней каплей, опрокинувшей чан ясности рассудка.       Лавируя между гаражами и чувствуя, что лишь загоняет себя в ловушку, Шэнь Цзю едва соображал, куда, от кого и почему бежит! Местами под туфлями хрустело битое стекло, валялись разбитые бутылки-розочки!       Впереди гоготала и матерились кодла то ли наркоманов, то ли уголовников, и одетый в деловой костюм Шэнь Цзю впервые пожалел о своем стиле одежды, да что там! В эти минуты он жалел обо всём, включая свою новую жизнь!!!       Глубинный страх стегал нервы плёткой, тела, мимо которых пришлось протискиваться и слушать вслед угрозы, смердели перегаром, кто-то схватил его за плечо!       Шэнь Цзю дёрнулся прочь!       Хруст костей.       За спиной громыхнул залп ругани, но Шэнь Цзю услышал лишь хриплое, пьяное, ярое: — В рожу давно не получал?!       И рванул! Бегом! Плевать на всё, просто уйти отсюда!!!       Лишь перед поворотом он обернулся: в том же самом месте Ло Бинхэ стоял над корчащимися и хрипящими телами. В неровном свете редких фонарей угадывались лужи крови. Словно видя расширившиеся глаза Шэнь Цзю, зверь стёр с разбитой губы кровь. Осклабился.       Больше мыслей не было.       Шэнь Цзю бежал! Петлял! Между гаражами и деревьями, мимо жилых домов, перед глазами кружилось, мысли давно покинули разум, а он всё бежал!!! Тени рвались, огни фонарей ослепляли, а в ушах раздавался спокойный голос: — Куда же вы бежите, Учитель? Нам удалось обмануть мироздание и встретиться вновь среди книг и знаний, так отчего вы не рады?       Голос оборвал школьный звонок.       Сердце заходилось, в боку неистово кололо, заставляя сгибаться пополам, дыхание вырывалось с хрипами. Едва соображающий, что вообще происходит, что вокруг сон, а что явь, где его больной рассудок захлестнул ясное сознание, Шэнь Цзю сквозь марево ужаса осознал: заблудившиеся люди ходят по кругу….       Стоя около школы, он, не желая делать жертвами детей, пошёл к дороге, по которой мчались машины. Там же парковались родители, и среди них Шэнь Цзю выцепил образ: белый харлей с мотоциклистом, чей костюм по руке обвивал дракон, чтобы распахнуть на спине пасть.       Что-то в нём было!..       Что-то! Что-то!!!       Как на крыльях подлетев к мотоциклисту, Шэнь Цзю заполошно спросил: — Могу я рассчитывать на ваше благородство?       В отражении зеркального шлема он видел лишь себя — мокрое от выступившей испарины лицо и обезумевшие от ужаса глаза.       И вот — очки шлема поднялись, позволяя встретиться со смутно знакомыми серыми глазами. — Проблемы с законом?       Шэнь Цзю яростно замотал головой. — Тогда можете.       Голос из-под шлема звучал искажённо, но это было не важно, потому что Шэнь Цзю даже не понимал: что он может?       Сняв с блестящего металликом руля красный шлем и буквально впихнув в одеревеневшие руки, его внезапный спаситель сощурился, сумрачно глядя Шэнь Цзю за спину, которую прожигал чужой взгляд, и распорядился: — Надевай. Садись сзади.       Жаловаться на панибратское отношение второй раз за день казалось чреватым, так что Шэнь Цзю дрожащими руками расстегнул хлястик и, кое-как натянув шлем едва не до плеч, сел позади мотоциклиста, который в это время с кем-то говорил по микро-наушнику, держа в руках смартфон: — Минъянь, до дома добираешься сегодня сама. Я переведу деньги на карту.       И прежде, чем мёртвой хваткой вцепившийся в чужие мускулистые плечи Шэнь Цзю обратил внимание на услышанное имя, мотоциклист под рёв двигателя рванул с места!       В круглых зеркалах заднего вида отражался выбежавший на дорогу Зверь.