Дождь

Клятый дождь! Каждый новый заряд жалящих капель только сильнее разжигал злость, волосы приставали ко лбу, влага со слипшихся ресниц заливала глаза, пламя в груди горело рвано и со вспышками, когда раз за разом Дилюк бросался вперёд, занося меч. Дотянуться. Достать. Нанести удар. Но раз за разом собственный клинок встречал лишь росчерк чужой тусклой стали или впустую разрезал струи дождя. Гнев не помогал, только туманил разум, позволяя играть с ним, позволяя водить за нос, позволяя... Громыхнуло. Озоновая дрожь прокатилась по воздуху, но фигура за завесой злобных колючих капель не дёрнулась, не остановилась, не сбилась с шага, даже дыхание осталось ровным, до сих пор осталось, словно всё это — какой-то танец! Тяжёлый двуручный меч снова окутала ярость. Обладатели Глаз Бога сильнее и выносливее обычных людей. Это непреложный факт, с которым все смирились и приняли как данность. Но Кэйя, пусть он сам бы ни за что этого не признал, был с Дилюком почти на равных, отставая совсем на чуть-чуть, и тот с восторгом думал, что когда брат тоже получит (а он непременно получит) свой Глаз Бога, их дуэт станет поистине непобедим. Ещё пару дней назад он смотрел на брата с гордостью и восхищением. (Ещё пару дней назад он звал его братом.) Сейчас — кидается на фигуру в струях дождя с воплем ненависти. Шаг, другой, третий. Ярость не заканчивается, зато постепенно заканчивается так резко начавшийся дождь, и Дилюк уже может снова ясно разглядеть не только чужую фигуру, но и лицо. Оно равнодушно и даже почти безжизненно, будто человеческая маска на голове неизвестного существа, и только глаз-звезда сияет синеватым серебром. Когда-то в него можно было смотреть вечно. Сейчас — невозможно. Сейчас от одного взгляда огонь кипит в венах, просясь наружу, просясь убить врага, испепелить тварь! Но он уже отбросил Глаз Бога, швырнул его трусливым рыцарям в лицо. Сейчас почти жалеет об этом. Почти. Сейчас он не может думать ни о чём, кроме глаза-звезды перед ним, который нужно погасить. И он бросается вперёд. И вперёд. И ещё раз вперёд. И если он остановится, то собственное пламя сожрёт его, выжжет, испепелит изнутри. Чужие губы изгибаются... Если он остановится, то услышит, что за слова так стремятся с них слететь, очередная ложь, или попытка успокоить, или манипуляция... Он не хочет слышать! Он замахивается мечом, и пусть ему недоступны элементальные навыки, пламя, пропитавшее его суть, сквозит в каждом движении. Пламя, что не может погаснуть. Пламя, что не может остановиться. Пламя, что не может дотянуться и проглоитиь фальшивую звезду. Дилюк кричит, кричит, будто от боли, и вдруг чувствует, как клокочущий внутренний гнев находит выход, покрывая меч тёмным огнём. Конечно, Глаз Порчи выглядит как перчатка, и конечно, Дилюк не одевал её — он шёл говорить, а не драться — но после смерти отца так всегда и держал во внутреннем кармане. Конечно, он использует её впервые, конечно, он не знает, как ей пользоваться, и эта вещь пока что слабее его Глаза Бога, но сейчас он не думает об этом, с новыми силами кидаясь на врага. И настаёт момент, Чужой вымораживающий вальс замедляется, совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы... Дилюк уже занёс меч, когда внезапная вспышка Крио режет по глазам. Глаз Бога формируется прямо у Кэйи на поясе, и его появление будто отрезвляет, срывая пелену с глаз. Дилюк со внезапной ясностью понимает, что он хотел сделать. Но клинок уже летит вниз, а Кэйя... Кэйю вспышка, вернувшая Дилюка в чувства, наоборот выбила из колеи, сбила с шага, с ритма, а его глаз, искры в котором с каждым новым взмахом чужого меча становились всё тусклее, как-то совсем погас. Дилюк не успевает. Дилюк пытается отвести меч в сторону, и клинок, тяжёлый, будто впитавший весь гнев, в лохмотьях чёрного пламени, входит Кэйе в плечо. Спускается ниже, едва не рассекая пополам. А сам Кэйя только вздрагивает, неловко раскидывает руки в стороны, словно крылья, и смотрит в небо, заваливаясь назад. Дождь кончился. Тучи над ними расходятся, открывая просвет, и лучи заставляют капли на траве сиять, но уже совсем рядом небо всё ещё клубится новыми дождями, серое и холодное. Вдалеке сверкают грозы. Прохладно. Когда Кэйя начинает падать, Дилюк подхватывает его и осторожно опускает на землю. Посеревший взгляд упирается прямо в небо, затянутое такой же мутной пеленой и такое же пустое. Губы вздрагивают, будто пытаясь что-то сказать, Дилюк хватается за чужую руку, убедиться, что она ещё тёплая, живая — она холодная — показать, что он здесь, он рядом, он готов слушать, выслушать всё, и наклоняется вперёд. Он так близко, что, кажется, мог бы почувствовать чужое дыхание. Но он не чувствует. Он не чувствует, кажется, ничего, ни воды в волосах, ни воздуха вокруг, ни земли под ногами, а в голове разверзается одна только пустота. Всепожирающая. Поглощающая, кажется, даже время. Он хочет... Он так хочет, чтобы следующий миг не наступал! Хочет отсрочить тяжесть осознания, уже занёсшего холодные когти над его затылком, хочет остаться здесь, не переступая порог будущего, которое сам же и сотворил, хочет вечность в отражении капли воды сжимать руку своего брата, которого сам же и Но время неумолимо, капля срывается и с оглушительным звоном разбивается о чужую смуглую — серую — кожу. Кэйя медленно, будто с трудом, отводит серый взгляд от такого же серого неба и встречается глазами с Дилюком, его губы плывут, будто мираж, в улыбке, усталой и грустной. Он, кажется, просто скинул непомерно тяжёлую ношу и прилёг отдохнуть. Он собирает крупицы холодного влажного воздуха для вдоха. Он говорит: — Прости. И это так ужасно похоже на прощание, что Дилюк в ужасе сжимает руку крепче — удержать. Не отпустить. Он так много хочет сказать, сказать, что не хотел, что Кэйя не должен извиняться в такой ситуации, что Дилюк не переживёт, если второй дорогой человек умрёт от его руки, и что Кэйю не простит, если тот сейчас его оставит (хотя не простит он, конечно, только себя), но слова бессмысленной кучей толкутся где-то в лёгких, выпуская лишь задушенный сип с привкусом соли и виноватого отчаяния. Поэтому он пытается, как всегда, сказать всё без слов. Одним только взглядом. Он хочет молиться и надеяться, что Кэйя сохранил эту тайную связь, этот особый язык, способ понимать друг друга из солнечного детства, полного больших-больших секретов. Пусть сейчас, когда Кэйя принёс свой самый большой секрет, Дилюк ослеп и оглох. Обрубил в припадке боли и ярости всё, до чего дотянулся. Он не имеет права надеяться. Но надеется, и выкладывает всю эту надежду во взгляд, и вкладывает в чужую ладонь, бережно, до последней капли, чтобы не потерять. И Кэйя, конечно, понимает. В улыбке прорезается тепло, а глаз чуть жмурится, и, кажется, он бы сейчас потрепал своего непутёвого братца по волосам, если бы не рана. Он, бездна побери, почти разрублен пополам. Нет, бездна, Дилюк, будучи рыцарем и самым молодым капитаном, в достатке видел и травмы, и кровь. И если бы такую рану, длинную, глубокую, с зубьями скалящимися поломанными рёбрами по пути клинка, буквально вспоровшего лёгкое, с жуткими корками ожогов там, куда обрушилось жадное пламя, получил любой из его подчинённых, Дилюк должен был признать, он был бы уже всё равно что мёртв. Но Кэйя — нет. Кэйя жив, смотрит своим серым, как небо, глазом, и даже зачем-то пытается улыбаться. Нежно и успокаивающе. Получается паршиво, да и кого тут надо успокаивать, он же!.. Он же... Дилюк должен позвать на помощь, но сейчас он, дурак-дурак-дурак, мучительно долго тянет секунды, боясь отпускать. Страх отпустить руку, страх отвести глаза, будто стоит моргнуть — жизнь покинет Кэйю подобно снежинке, взлетающей с приоткрытых губ в потоке морозного — крио — дыхания. Но сейчас холодная стихия цепляется по грудной клетке, опечатывая рану изморозью — кровавым сургучом. Кэйя на миг прикрывает глаза, и его ресницы белеют от инея, и, конечно, они думают об одном и том же, и, конечно, Дилюк опять дурак, а Кэйя снова всё понимает (и Дилюк опять молчит, а Кэйя никогда не затыкается, и даже смерть не заставит его утихнуть, потому что Дилюк не готов давать ему умирать). — Иди, — слетает с губ вместо снежинок, вместо последнего вздоха, вместо стонов боли, горячечного бреда или просьб остаться. Кэйя всегда был слишком хладнокровен, под слоем смешков и шуточек скрывая безжалостно трезвую оценку ситуации, будто страх, боль и отчаяние — просто глупая шутка, которая не поможет выжить и победить. Будто это совсем не страшно — замораживать себя в ожидании помощи, превращаясь в живую статую. Он разжимает руку, пока та ещё может двигаться, и улыбается мягче, ещё мягче (будто пытается подобрать идеальное выражение лица, чтобы сохранить его во льдах на ближайшую тысячу лет), и обещает уже одними только замерзающими глазами — Я дождусь тебя.