Восходящее солнце

      joel sunny — under the influence

      — Доброго дня, молодой господин!       — Хорошей прогулки, молодой господин!       — Молодой господин изволит хотеть что-либо перед тем, как пойти отдыхать?       — Здравствуйте, молодой господин!       — Потрясающе выглядите, молодой господин!       И изо дня в день всё то же: улыбки, приветливость, радость — проблема кроется в том, что Тэхён не может знать и никогда не узнает, какая из этих эмоций действительно искренняя. Политика — сложная штука, даже если ты в ней не новичок, и особенно опасна она, если ты молод. Всегда была, есть и будет прослойка людей, что будет считать, что если ты не дожил до преклонных седин, значит, быть управленцем не можешь — плевать им на твои достижения, цели и на отношение простых мирных людей.       Хорошо, что Тэхён привык считать себя мудрым — не потому, что у него всё хорошо с самомнением (здесь, к слову, ситуация довольно двояка), а потому что судьба таковым быть научила. Когда в твоей жизни случается трагедия такого масштаба, как внезапная смерть любимых родителей, иным быть не выходит: к счастью или же к горю, но ему никто не дал даже нескольких дней на то, чтобы как следует оплакать трагедию. Когда твой отец занимает пост главы клана, а ты являешься единственным законным наследником оного, нет иных выходов, кроме как брать власть в свои руки незамедлительно. Как говорят, проблемы страны не будут ждать окончания траура.       И теперь он уже три года как находится здесь. С пустым сердцем, малолетним братишкой-омегой, зато в шелках, семейном особняке и с десятком ножей, что готовы полететь ему прямо в спину, стоит только рискнуть отвернуться. Всё та же прослойка людей любит болтать, что омеге у руля клана делать нечего: Тэхён за три года много прошёл, начиная как от внезапных альф-женихов, что у порога толпились в надежде заполучить его руку и сердце, так вплоть до попыток убить его тихо или же громко. После последнего раза у него появилась личная свита специально отобранных воинов-ниндзя, часть из которых всегда следует неотступно за братом, часть являет собой глаза и уши особняка, а часть незаметно держится рядом со своим господином на случай, если кто-то вдруг решит совершить покушение. Вновь.       Это так странно, если задуматься: жить в месте, которое столько лет зовёшь своим домом, однако не чувствовать себя здесь в безопасности почти что всегда.       Почти что — потому что во всём этом мире безумия и грязной политики есть только один островок безопасности, который Тэхён уже какое-то время привык считать абсолютным. Уютный и нежный, заботливый, трепетный — от него уже какое-то время в груди расцветают такие бутоны, о которых молодой господин ранее даже и думать не мог. Те лепестки прекрасного чувства, что именуются одним конкретнейшим словом, настолько прекрасны, насколько чувствительны, совсем, как тот самый юноша, к которому душа изволит рваться порывисто, чисто и искренне.       Кроткий и вдумчивый, дружелюбный и искренний, во всех смыслах ясный и благодарный до невозможного: два с половиной года назад молодой господин, спасаясь от бесконечных нападок мира жестокой политики, изволил гулять (нервно отсчитывать вдохи и выдохи, чтобы с ума не сойти) вдоль побережья с целью хотя бы немного расслабиться (и, может быть, утопиться?), где встретил этого юношу.       На тот момент альфе Чонгуку было не более шестнадцати лет — сын рыбака, который заложил свою же лачугу, а после спился и помер, оставив сына без крова, пытался не поддаваться истерикам и всё же понять, как ему теперь выживать.       Забавен тот факт, что двадцатилетний Тэхён столкнулся с ним в тот самый момент, когда и сам задавался этими мыслями. Но что покорило сердце его, так это участливость, с которой Чонгук начал расспрашивать роскошно одетого молодого мужчину о том, что его беспокоит — в такой сильный шторм, сказал, счастливые люди не гуляют у моря.       Встретив его только раз, а потом и узнав его участь, Тэхён по непонятной причине уже не смог от него отказаться — и привёл в дом сначала простым разнорабочим, а после повысил до управляющего. Не потому, что Чонгук ему импонирует: юноша своим трудолюбием, обаянием и дружелюбием покорил большую часть обитателей этого прогнившего места, которое молодой господин изволит звать родным домом. И словно с его появлением здесь поменялась погода: и люди стали добрее, и языки злословить стали пореже. Он показал себя неплохим управленцем: и за малолетним братом Тэхёна может хорошо проследить, и организовать работу в саду, и дом стал сиять чистотой с его появлением.       И... личный отряд специально отобранных ниндзя стал работать куда эффективнее, устраняя ненужных людей. Ведь Чонгук хорошо умеет быть дружелюбным и с лёгкостью может заводить нужные связи, однако верным и преданным может быть лучше всего.       Но в своём мастерстве быть безгранично любимым своим господином он достиг совершенства — потому что это то самое, что может быть лишь между ними двумя. Быть открытым, чутким, податливым, робким и скромным в своём подчинении под покровом десятков ночей он может позволить себе только с конкретным омегой. По-другому не может и быть: Тэхён слишком трепетен в том, что касается того, чтобы всё контролировать — стиль жизни обязывает, однако если речь идёт о Чонгуке, то эта черта раскрывается в самом лучшем из смыслов.

***

      Впервые руки мелко дрожат даже не от частых случайных касаний: просто в какой-то момент Чонгук улыбается ему как-то особенно солнечно, сообщая, что подогрел ванную для своего господина, а господин, ослеплённый, начинает в этой самой улыбке гореть невероятно отчаянно. И падает, падает, падает, будучи парадоксально окрылённым этими чувствами.       Испугался, конечно.       Как не пугаться-то, если никогда раньше такого не чувствовал?       Как не стараться держаться от такого него как можно дальше, если ты — новый глава столь могучего клана, а он — простой управляющий в твоём же поместье и личный слуга, когда-то тобой же спасённый от участи жить без крыши над головой? Верный и преданный, солнечный, искренний, обожает детей и животных, всегда невероятно учтивый и словно бы мысли читающий? Да на него все омеги в поместье заглядываются, всё громко вздыхая, что такой альфа был бы великолепным супругом и прекрасным родителем!       Как-то раз Тэхён особенно сильно внутри себя невозможно бунтует. Когда идёт под завязку загруженный бумажной работой по коридору и неожиданно слышит, как один из омег-садовников томно вздыхает, глядя на то, как Чонгук, никого не стесняясь, самостоятельно берёт в руки метлу, чтоб показать новому дворнику, как управляться с ней лучше.       — Такой хозяйственный... надеюсь, что когда придёт время женить его на ком-либо, то господин вспомнит, что я одинок.       — Не ты один! — восклицает другой. — Я пытался вчера пригласить Чонгука на чай, но он отказался! Сказал мне о чести и что так — неприлично! Боги, как я хочу замуж за этого альфу!       «Я тоже», — проносится в голове у Тэхёна, что, случайно услышав все эти глупости, застыл изваянием, наблюдая за тем, как Чонгук проводит свой инструктаж.       Как улыбается открыто и дружелюбно.       Как нежно подтрунивает над новеньким дворником.       Как негромко смеётся, прикрыв рот рукой.       Как поднимает глаза, что-то оживлённо рассказывая, и мажет взглядом по окнам поместья.       Как видит своего господина в одном из них, и сам замирает, перестав говорить, и только и может, что смотреть на Тэхёна в ответ.       А Тэхён идёт дальше, не ведая, что же толком с ним происходит: лишь сердце дурацкое стучит где-то в горле да дышать тяжело. И не может даже подумать, что тем же вечером Чонгук застынет у него на пороге раньше положенного и попросит уволиться, чем... ошарашит.       ...— Мне нужно покинуть имение, мой господин, — мягко и вкрадчиво, как и всегда. Альфа смотрит прямо и твёрдо, но всем телом дрожит перед своим повелителем. Что, застыв, не может и звука издать, лишь отчётливо чувствуя, как в груди разъедает, словно кто-то капнул отравой.       — Но почему? — давит Тэхён из себя, совершенно не зная, что ему делать. Не первый человек хочет уйти, кого-то он сам убирал, а порой — навсегда и чужими руками, но никогда до этой минуты не колебался, не ощущал себя настолько разбитым и невозможно несчастным.       И дело даже не в том, что Чонгук прекрасно прислуживает. И совершенно не в том, что малолетний братишка его повелителя в управляющем души не чает до ужаса. Суть закопана в самом господине, что словно за одно только мгновение будто начинает как-то страшно болеть — то осколки сердечные впиваются изнутри прямо в рёбра, мешая дышать...       — Я полюбил, — ...и на этих словах превращаются в крошево. Глупый Тэхён, наивный Тэхён, знал же всегда, что им не по пути: Чонгук — из простых, а омеге такого высокого статуса будет нужен партнёр соответствующий. Так было бы правильно, так было бы верно: в его мире в политическом браке нет ничего порицательного.       Да вот только сердце стенает по рыбачьему сыну, чей отец когда-то заложил их лачугу, а затем спился и умер, оставив сына без дома. Почти все омеги поместья, коим хватает рассудка и мудрости оценить ценность Чонгука, влюблены в того по уши, и кто сказал, что молодой господин — исключение?       — И кого? — подбородок вскинув надменно, интересуется он у своего управляющего, ставя крест на собственных чувствах. В лед превращаясь.       — Вас, — коротким ответом разбивает Чонгук глыбу вдребезги, всё ещё глядя прямо и честно: лишь только голос срывается да щёки краснеют, выдавая волнение. — Я люблю вас, молодой господин, ещё с той встречи у моря. И, к сожалению, осознал наконец, что когда вы влюбитесь и вступите в брак, не смогу искренне быть счастливым за вас. Не смогу любить ваших детей так, как обязан буду любить.       А Тэхён, поднявшись с рабочего места, опирается ладонями прямо на письменный стол в попытках сдержать рвущийся истерический смех. Этот мальчишка смог поразить его даже сейчас, когда, признаваясь в любви, больше всего беспокоится о своей ему преданности. Таков он, Чонгук — либо отдавать себя целиком, либо вовсе не отдавать. Либо делать работу по высшему классу, либо не делать вообще.       (Всё равно делать, потому что любая работа ему по плечу, будь то шпионаж или уборка кабинета его господина).       — А если эти дети будут не только моими, а нашими?.. — срывается с хриплым смешком. — Если я тоже понял недавно, что если ты влюбишься и решишь вступить в брак, то я не смогу с этим смириться и тебя отпустить?       — То есть... — хрипло шепчет альфа, глядя на него большими глазами. — Хотите сказать, что вы... меня... тоже?       — И всегда буду, — кивает Тэхён. — Тебе нет нужды уходить, но у меня есть нужда в том, чтобы ты не уходил далеко от меня. Справишься, альфа?       И видит улыбку, полную счастья, на чужих нежных губах, таких притягательных до невозможного.       — Справлюсь, мой господин.       — Самые близкие зовут меня Тэтэ, Чонгук. Тебе стоит это запомнить.

***

      — Просто постой со мной рядом, я выпью у тебя всю энергию и пойду дальше работать, — здесь и сейчас говорит молодой господин человеку, что уже столько раз задыхался от их поцелуев; уже столько раз рассыпался во время ночей, полных любви, где Тэхён неизменно брал контроль над процессом, как берёт всегда и везде; уже столько прошёл вместе с ним рука об руку. А всё равно краснеет неловко, когда его повелитель изволит проявлять чувство привязанности вне стен собственной спальни или же кабинета.       Очаровашка, не так ли?       — Ты знаешь, что о тебе сейчас ползут интересные слухи? — облокотившись на перила небольшого деревянного мостика, интересуется, в свою очередь, тот, с кем Тэхён повязан крепко и прочно всеми сторонами своей непростой, но насыщенной жизни. — После того, как ты смог предотвратить войну между кланами, люди зовут тебя солнцем. Восходящим солнцем этой страны. У тебя сейчас много поддержки, но много завистников.       — Завистники всегда были, есть и, конечно же, будут, — Тэхён усмехается. — Но мы на коне, пока они не догадываются, что ты не просто мой подчинённый. Сделай что-нибудь важное, а?       — Например, что? — Чонгук усмехается.       — Что-то такое, за что я смогу дать тебе земли и титул.       — Зачем мне земли и титул? Когда ты их получаешь, то люди начинают судачить о том, что пора завести семью и детей — мне как раз девятнадцать исполнилось, самое время. Сможешь женить меня? — и альфа улыбается хитро, чтоб замолчать ошарашено, когда Тэхён, ухмыльнувшись, говорит в ответ:       — Конечно, смогу...       — Мой господин, я сейчас чего-то не понимаю? — мгновенно занервничав, Чонгук выпрямляется. Хмурится, глупый, боится, что прямо сейчас с ним разорвут все любовные связи, не хочет терять.       Тэхён не осуждает. Напротив: хорошо понимает. А потому, наконец-то, заканчивает:       — Конечно, Чонгук, я смогу женить тебя. На себе.       — Это сейчас... предложение? — и всё вот так просто спустя столько времени: посреди прекрасного сада поместья в уединении, в настоящем уюте, глядя друг другу в глаза.       Будь его воля, Тэхён бы поцеловал его прямо сейчас — но не может, ведь кто-то может их за этим застать.       А потому просто кивает и, протянув руку в якобы отеческом жесте, повторяет приказ:       — Хорошенько подумай, как можешь выслужиться в глазах простого народа. И тогда я дам тебе то, чего нам бы обоим хотелось.       И, отвернувшись обратно к ручью, Чонгук улыбается.       Так ясно и солнечно, что Тэхён почти что готов поспорить с жителями своей же страны на тему того, кто именно здесь восходящее солнце.