Щенок

      Как тяжело остаться сиротой… одному… на улице… в отчуждении ото всех.       Ежедневно сталкиваться с неприязнью окружающих. Страдать от голода, холода… И зависти к другим.       Как тяжело бороться за свою жизнь. Жилы рвать на тяжелых подработках — немногих, куда берут таких же беспризорников, как ты.       Вечно доказывать, что ты ничего не крал. Постоянно выслушивать упрёки за урчащий, болью ноющий живот. Задыхаться в строительной пыли. Дрожать под дождём, раздавая листовки. Унижаться перед толстым прорабом, заплатившим сущие гроши за твои страдания с мерзкой ухмылкой: «Такому заморышу и этого хватит».       Тебя это бесит, ты пытаешься возмутиться. Возмущаешься каждый раз, но в итоге… Всегда уходишь избитым. Или тем, что все-таки отдали и разбитым носом — очень редкий лучший случай.       Ты смотришь на заработанное, и к горлу подступает желчь — этого даже на хлеб не хватит. А скоро зима. И ты должен хоть что-то придумать, чтобы пережить ее более-менее терпимо.       Чтобы выжить, ты обращаешься к бездомным. Каждый реагирует на тебя по-своему: кому-то плевать, потому игнорирует, кому-то не жалко пустить тебя к огню, даже делится информацией, где можно раздобыть хоть какие-то вещи. Ты благодарно киваешь, боясь сделать это вслух. И на следующий день идёшь на свалку: находишь среди мусора старье, и другой хлам, способный защитить от холода. Однако голод мешает тебе.       Тебя рвёт желчью — ты не ел несколько дней. Опускаться до помойничества боишься, ибо всегда проигрываешь в свирепости крысам. Не важно морфам или мелким животным — и те, и те одинаково беспощадны. А ты и близко не их вида. Потому соваться к бакам тебе опасно. Ведь к прочему ты боишься заболеть. Потому как это будет значить для тебя неизбежную смерть. Такую же как у твоих родителей. Тихую, ужасную. В полном одиночестве.       Из подворотни ты наблюдаешь за окружающими, за людьми, за детьми… И тебя внутри все перекручивает. Тебе кажется несправедливым, что судьба обошлась подобным образом именно с тобой. Не кем-то, а с тобой. Тебя снова рвёт желчью. Горькая зеленоватая масса — это твоя зависть. Тебе мерзко от самого себя. Но ты ничего не можешь исправить, кроме как сидеть у холодной стены и плакать.       Зимой тебе улыбнулась удача. Ты наткнулся на банду беспризорников. Они все твоего вида. Многие ещё дети, но их лидер подросток. Через вступительное испытание «вожак» принимает тебя в стаю. Пусть ты слабый и не слишком ловкий, но зато выносливый. Быстро бегаешь. Принимая тебя, лидер говорит, что они все живут по одному закону: «Кто бесполезен, тот не ест». Ты принимаешь условия молча — про себя тихо радуясь. Наконец-то. Ты не один.       Быт в стае оказался проще быта в одиночку. Каждый вносит свою лепту на благо стаи. Ты тоже. Вынужденный подворовывать, чего раньше никогда не делал. И пусть в районе, где ты перебивался раньше, к тебе стали относиться ещё хуже, упрекая на весь город криками о неблагодарности, ты не обращаешь на это внимания. Ведь это на благо стаи. Ты все делаешь ради всех, а не только своего выживания.       Ты веришь лидеру стаи и остальным. Ты не сомневаешься, что вы все будете держаться вместе! Всегда.       Твоя вера разбивается в дребезги, когда тебя, попавшего в ловушку, бросают свои же. Ты пытаешься их звать, просишь помочь! Но вожак отвечает просто: «Слабаки нам не нужны». И ты замолкаешь. Замираешь, наблюдая, как все дальше и меньше становятся силуэты тех, кому ты думал можешь доверять.       В участке тебя допрашивают «с пристрастием». Огромный пёс правоохранитель выпытывает у тебя имена членов твоей стаи… Бывшей стаи. Ты отвечаешь, что не знаешь имён, а постоянного места быта у вас не было. Пёс в ответ на твои слова орёт, называет тебя лжецом, бьёт по лицу, требуя имена. Но все сказанное тобой чистая правда. Ты действительно не знаешь их имён, и не знаешь, куда они могли уйти. Ты и сам им даже свое имя не называл, ибо на улицах нельзя особо светиться. Каждый раз на подработках тебе приходилось врать о своём имени и происхождении, просто, чтобы взяли на ночлег. Однако сейчас ты абсолютно честен! Всегда был честен даже с бессовестными работодателями. Врал лишь о себе, но не более.       Тебе, очевидно, не верят. Пёс продолжает орать и бить тебя, а ты ничего нового не можешь ему сказать. Соврать? Так ложь вскроется, и тогда тебе, скорее всего, не жить.       Пёс правоохранитель долго и с удовольствием «обрабатывает» тебя: пугает тюрьмой, что станет адом; угрожает насилием со стороны других преступников, если ты не прекратишь прикрывать своих «дружков». Тебе страшно, очень-очень страшно… И от страха ты плачешь. Пёс бесится сильнее, говорит, что тебе не удастся надавить на жалость. И тебе становится ещё хуже, когда пес требует тебя заткнуться, но ты не можешь.       Тебе нет даже четырнадцати. По меркам многих морфов ты уже взрослый, но сам понимаешь, что это не так. Что не равный окружающим: ты слабый, жалкий и ничтожный. Очень маленький, худой. Ты в западне, и все что можешь, это беспомощно плакать.       Наконец-то пёс оставил тебя в одиночестве. С трудом ты успокаиваешься. А минуту спустя злишься, бьёшь кулаками по полу, шипя от боли. Если бы ты мог, то давно бы сдал этих предателей, но… Это было бы настолько низко.       У тебя снова болит живот. В этом месте не кормят, ты сидишь в этой холодной одинокой камере уже несколько дней. Исправно пьёшь — благо, раковина с проточной водой есть, — но это совсем не утоляет голод. Ты снова плачешь. Тебе плохо, сильно болит голова, все мышцы тянет. Ты так сильно боишься умереть.       Спустя ещё несколько дней тот пёс правоохранитель приводит тебя на допрос ещё раз. Снова угрожает, но ты молчишь. Тебе уже все равно. Совсем и на все. Пёс пытается до тебя докричаться, но без толку. Ты не реагируешь. Экономишь последние силы.       Ты не замечаешь, когда злой пёс уходит, и в комнату для допроса входит другой морф. Он садится прямо напротив тебя, но ты не обращаешь внимания. Ждёшь, когда тот заговорит, начнёт кричать и также от тебя что-то требовать.       Но ничего не происходит.       Морф напротив молчит. Кажется, он разглядывает тебя, наблюдает. «Здравствуй», — наконец говорит морф. Его голос мягкий, спокойный. Приятный. Наверное, будет очень страшным и громким, когда морф закричит. На тебя всегда все кричат. «Не хочешь поговорить?» — ты молчишь. Тогда морф вздыхает, наверное, вот оно… Сейчас закричат. Морф встаёт и идёт в твою сторону. Ты жмуришься, весь сжимаешься, ожидая криков и побоев.       Но опять ничего не происходит.       Ты несмело открываешь глаза: морф стоит рядом с тобой. На коленях. Это еж. Взрослый очень необычный еж. Ты таких никогда не видел. «У тебя очень красивые глаза», — улыбается еж. Ты сразу закрываешь морду руками.       Это ложь! Твои глаза никому не нравятся. Они ужасны, они разного цвета! За этот «дефект» тебя ругали даже покойные родители, называя уродом.       На твои руки легла чужая ладонь. Ты дёргаешься, как от удара. И невольно смотришь на ежа, тот почему-то выглядит удивлённым. Жалостливым…       Ты рычишь в ответ! Тебе противно! Ты ненавидишь, когда тебя жалеют! Никто никогда не жалел! И сейчас не станет! Это выражение — ложь!       Морф встаёт с колен, и ты замолкаешь следом. Боишься, дрожишь. Тебя ведь сейчас побьют, да? Вот в этот раз точно! Ты разозлил ежа! Ты плачешь. Снова плачешь. Еж смотрит на тебя нечитаемым взглядом. Страшно. Страшно!       «Тише… Тише», — еж заводит руку под пиджак. Ты зажмуриваешься, ожидая удара чем-нибудь тяжёлым. Пёс также доставал дубинку из-под полов своего пальто, также медленно или очень быстро.       Твоей щеки что-то касается! — Ты дёргаешься. «Спокойнее, юноша…» — тихо просит еж, и ощущение возвращается. Оно мягкое, прохладное. — «У меня нет намерений тебя обижать», — ложь! Это ложь! Тебя всегда обижают! Все! Все и всегда! Тебя все предают и обманывают!..       «На самом деле, я пришёл сюда не узнавать у тебя что-то…» — еж присел на свое место, оставив тебе свой платок. Ткань в твоих руках приятная, нежная. Пахнет мятой и хвойными смолами. Совсем… совсем как дома! В лесу. Откуда ты родом. Тебе нравится нежный голубой платочек, ты улыбаешься. «Можешь оставить его себе», — улыбка резко сползла с твоей морды. Ты откидываешь платок на стол, точно тот может укусить. Виновато косишься на ежа, который никак не реагирует. «Как я уже сказал, моя задача не в том, чтобы узнать у тебя какую-либо информацию. Честно говоря, я педагог…» — педагог? Что это значит? «Моя роль — заботиться о детях. Воспитывать их…» — ты пугливо вжимаешься в стул. Значит, тебя собираются отдать этому ежу? На… воспитание? Это об этом «Аду» говорил пёс?!..       «Ты хочешь пойти со мной?» — ты истерично машешь головой, чувствуя, как от страха у тебя мокнут ладони и быстро-быстро бьётся сердце! Голова кружится. Тебя опять тошнит.       «Буэ! Кхе-кхе-кхе!» — тебя стошнило прямо на собственные руки, колени залило коричневатой, горькой жидкостью… Это совсем не похоже на зелёную желчь, какой тебя обычно рвало. «О! Боги мой!» — еж подорвался и подбежал к тебе. Схватил платок со стола и стал аккуратно обтирать твои губы и руки. Ты дёргаешься, ждёшь, когда на тебя закричат за беспорядок. Но еж просто беспокойно вытирает коричневую жижу с твоих рук и коленей.       Мельком ты заглядываешь в глаза ежа. Они тоже разного цвета! Тебя это удивляет, но не отталкивает. Потому что его глаза красивые. Они чистые, как камешки с речки, какими ты играл, когда был ещё щенком. И сияют ярко-ярко! Как те безделушки из магазина, откуда тебя всегда гнали с криками. «Красивые…» — еж невыразимо смотрит на тебя… И ты понимаешь, что сказал это вслух, и это тебя безумно пугает.       Еж подхватывает свой перепачканный платок и выбрасывает. Что-то внутри тебя болезненно сжимается от этого. Ты понимаешь, что сказал глупость. Еж разозлился, и поэтому выбросил платок, что разрешил тебе оставить. Он уходит очень быстро, оставляя тебя одного. Ты снова плачешь. Тебе жалко бедный платочек, а ещё страшно, ведь, скорее всего, тебя снова скоро изобьют.       Тебя забрали люди в белых халатах. Ты сперва не хотел идти, но среди них был тот еж, который попросил тебя не упрямиться и пойти с ним. Ты попытался сопротивляться, но запнулся о собственные ноги и разбил коленку. Тебе больно, но в этот раз ты пытаешься не плакать, а рычишь! Рычишь и пытаешься оцарапать. Но еж, словно жидкость, обходит все твои выпады, осторожно обнимает и подхватывает на руки, как пушинку. «Такой лёгкий… Как давно ты ел?» — ты не отвечаешь, смущенный своим положением. Сил на попытки вырваться уже нет, тебя опять тошнит. «Господин Иней. Стоит поторопиться. Если вами описанные симптомы правда, у ребёнка желудочное кровотечение, нельзя терять время!» — сказал человек. Еж с тобой на руках кивает и идёт следом за людьми.       В большой белой машине тебя кладут на что-то вроде очень простой обитой клеенкой кровати. Она холодная и ты морщишься.       Люди достают иголки, что-то набирают в шприцы, какими, ты видел, на свалке другие люди себя кололи, а затем начинали сходить с ума. Ты пытаешься убежать от страшной иглы, но еж снова обнимает тебя. Он держит твой локоть, и человек медленно вводит иглу в твою вену. Ты хочешь дёрнуться, но не можешь — еж очень крепко тебя держит. Тогда ты беспомощно скулишь, пока перед глазами у тебя все плывёт. Не способный сопротивляться ты засыпаешь.       Просыпаешься уже посреди белой светлой комнаты. В тёплой кровати, в белом халате и с иглой в руке, от которой идёт трубка к банке с какой-то прозрачной жидкостью. Рука перебинтована, болит. Ты хочешь извлечь из себя железку! Не хочешь сходить с ума!       «Не рекомендую этого делать», — от чужого голоса ты вздрагиваешь. Ориентируясь на звук, видишь рядом ежа. Того самого. С красивыми глазами. Он сидит на стуле, в руках у него газета. Жаль, что ты не умеешь читать. Это бы сделало во многом твою жизнь на улицах проще. «Ты проспал три дня, мальчик», — еж улыбается, а ты задумываешься. Значит, ты провел все это время здесь? А еж? Он тоже был здесь? «Мне пришлось так долго ждать, твоего пробуждения. Ух. Спина болит. Хах!..» — зачем?       Еж откладывает газету. Склоняется на стуле поближе к тебе, от чего ты отстраняешься следом, тогда еж усмехается и возвращается на место — ты также. «Какой пугливый мальчонка», — посмеивается еж, ты пытаешься грозно зыркать, как учил… Лидер. «Надо же… Какой свирепый взгляд. Прям мороз по коже», — но это не работает. Еж просто смеётся над тобой.       Вы смотрите друг на друга какое-то время. Ты пытаешься спросить, что с тобой случилось и почему ты вообще здесь, но голос твой хрипит и ты кашляешь. Еж ответил, что тебе стало плохо, потому ты здесь. Он даёт тебе стакан воды и ты очень-очень медленно пьёшь. Твой живот все ещё болит, но ты не хочешь есть. Впервые голод больше не мучает тебя.       «Ты полежишь здесь ещё неделю. О тебе позаботятся, но пока ты не сможешь есть обычную еду, — еж указывает на твой живот. — У тебя язва. Это рана в твоём желудке. Чтобы она зажила быстрее, тебя будут кормить щадящей пищей», — ты ничего не сказал, ибо не понял, что именно еж имеет в виду. Ты смял ткань на животе и прикусил губу. Рана? Откуда? Это потому что тебя часто били?       Ты попытался задрать халат, чтобы посмотреть на шрам. Еж не стал тебя останавливать, но сказал: «Ты не найдёшь на себе шрама. Тебе провели сложную операцию, но не вскрывали», — ты снова ничего не понял, но решил довериться в этом вопросе ежу. Всё равно ты ослаб. Тебе хочется спать.       Кажется, разноглазый морф тоже это заметил. Он помог тебе прилечь и накрыл мягким одеялом. Тебе очень уютно и тепло. На миг показалось, что все бывшее — дурной сон. Но тянущая боль, говорила об обратном.       «Засыпай. Я приду к тебе ещё, завтра…» — ты погрузился в сон, с сильной жаждой верить этому ежу. Он показался тебе очень добрым. Однако, вспоминая жизнь на улице, и то, как на первый взгляд добрые люди и морфы становились злыми и причиняли тебе только боль, обманывали… Ты забывал о жажде. И наоборот стал надеяться, чтобы еж с красивыми глазами больше не пришёл.

…

      Прошла неделя. И еж так ни разу не навестил тебя. Ты знал, что подобное может случиться. Но все равно долго злился и плакал по ночам. Тебе грустно и больно от того, что и добрый еж оказался обманщиком. Даже когда милые с виду медицинские сестры говорили тебе, что ты должен скорее поправиться. Ведь тебя кто-то ждёт — ты не верил им. Скорее всего, они просто ждут, когда же смогут избраться от тебя. Ты сирота, никому не нужный уродец с раной в животе.       Вечером тебя выписали. Высокий кот врач, что иногда приходил с тобой поговорить, долго и нудно рассказывает тебе о том, как ты должен себя вести с «язвой»:       — Жареным, копчёным, жирным, острым не увлекаться и лучше исключить;       — Чай, кофе и газировку пить с осторожностью;       — Конфеты, шоколад и прочее сладкое строго под присмотром, так как у тебя нашли ещё и хронический холецистит (чтобы это не значило).       Ты слушал в пол-уха, ибо на улице эти знания тебе не пригодятся. Тебе выдали твои «вещи», среди которых повязка на глаз (чтобы скрыть их разный цвет), лохмотья, что ты называешь одеждой, и маленький голубой платок. Чистенький, красивый… Но уже лишенный того приятного аромата хвои и мяты. Лишь бездушный запах больницы.       И все же ты прижал платочек к груди, вспоминая его красивые глаза. Он был с тобой так добр. Может быть, и хорошо, что он останется в твоих воспоминаниях именно таким и никаким иначе.       Позади послышался торопливый стук каблуков.       «О боги!.. Прошу прощения, доктор Биркин! Я много пропустил?» — ты боишься обернуться. — «Совсем нет. Вы очень даже вовремя. Я только закончил инструктировать юношу», — аромат… это аромат. — «Вот как. Жаль не успел пораньше…» — прохладная ладонь легла на твоё плечо. Ты застыл, боясь пошевелиться. Прижал к себе маленький клочок ткани, вцепился в него, слово в островок настоящей реальности.       Иногда так бывало, что тебя уносило в дивные миры, у тебя всегда было богатое воображение. Но ещё никогда твои видения не становились настолько реальными!..       «Возьмите. Здесь подробная диета, — врач вдруг посмотрел на тебя. — Бедный ребёнок, так мал для своего возраста. Не могу представить через что ты прошёл, но я рад, что на твоём пути встретился этот господин», — ты кивнул, а доктор почему-то вздохнул. Он попрощался с тобой и твоим видением, но ты так и не сдвинулся с места.       Как бы ты не жмурился и не тряс головой, прохладная ладонь не и исчезала.       Ты стоял какое-то время, прежде чем видение заговорило: «Ты, наверное, не рад меня видеть…» — тебе захотелось отрицательно помахать головой, но ты сдержался. Это видение, его на самом деле здесь нет. «Я… Очень виноват, что не сдержал слово, как должно. Когда я освободился, была уже глубокая ночь. Мне не хотелось тебя будить. А затем…» — видение вздохнуло. А ты зажмурился. Тебе так хочется, чтобы он был настоящим! Так хочется! Но это лишь жестокая шутка твоего разума…       Ты молчишь, но затем единым усилием воли поднимаешь на него глаза, глядишь внимательно, ища красные всполохи. Но… Их нет. «Ты… Правда настоящий?» — вдруг в выражении ежа что-то отражается, и он обнимает тебя. По сравнению с ним, ты даже чуть выше. Совсем чуть-чуть. Но значительно тоньше. Еж держит крепко, но не сдавливает. С ним… уютно. «Пойдём домой», — ты замираешь и отстраняешься. Еж в ответ… улыбается. И ты опять плачешь… Он берет тебя за руку и ведёт за собой. Ты боишься моргнуть и проснуться. Впереди свет.       Если это сон — ты не хочешь просыпаться.