Разлитую воду трудно собрать

Он долгое время не понимал, что не так. В начале, самом далеком начале, это был он и его сёстры: цзецзе с громким смехом и мэймэй с сияющими глазами; в начале была их мать, только она, с её нечитаемым настроением и тяжёлыми руками; в начале были красное в тканях, в землях, в глазах его сестёр с матерью, и чёрное в небе, в стенах, в крови их отца. Он не помнит того, что случилось с их отцом, а цзецзе говорила, что ему с мэймэй не стоит знать; это было так давно, что он едва помнит лицо того мужчины; хотя, кого он обманывает, у него наверняка его лицо. В том начале он не знал себя кем-то большим, чем ребёнок, чем брат двух сестёр, чем маленький демон в Царстве, где небо, как смоль, а солнце и земля, как огонь. Он даже не может вспомнить, как его звали тогда, до того, как ему дали титул.

***

Но он достаточно взрослый, чтобы помнить кровь своей мэймэй на своих руках, что никогда не заканчивалась, что текла снова и снова, регенерируя и умирая от ран, оставленных их матерью, снова, снова, снова, снова и снова. Его мэймэй улыбается ему, его мэймэй извиняется перед ним за эгоизм, его мэймэй просит его убить её. Он не знает, почему цзецзе не возненавидела его. Он бы хотел, чтобы она это сделала.

***

Они убивают их мать; они выживают: он — плачет, его сестра — обнимает его. И тогда, посреди всего, посреди бойни, посреди неба без света и дождя из пепла, он слышит странный звук, знакомый и незнакомый.

[Поздравляю! Поздравляю! Поздравляю! О важных вещах должно быть сказано трижды! Пользователь завершил первую сюжетную ветвь. Награды: — 1000 баллов — Разблокирован доступ в Систему — Инициация возвращения сохраненных данных…]

***

Он помнит, как умер, как китаец двадцать первого века, как человек, как автор мира, в котором он начал новую жизнь. Персонажем, о котором он даже не думал. Просто некто, кто должен логически существовать, поскольку существует Ло Бинхэ, а до него его отец Тяньлан-цзюнь. Вполне логично, что у последнего есть свой отец. Просто этот факт был далёк от основной ветви сюжета, как никогда. (На самом деле, ему нужно было убить как-то многих Небесных Демонов, поэтому мир демонов идёт путём убийства, чтобы занять трон.) Самолёт, Стреляющий в Небо, никогда бы не предположил, что его внутренние шутки о своих семейных связях со своим главным героем приведут его сюда. В роль того, у кого нет даже хорошего имени, кроме того, что его сестра зовёт его диди. Ах да, об этом. Чтобы получить Тяньлан-цзюня — он должен жениться на своей сестре. — Я недостаточно пьян для этого, — говорит он в пустоту своего бытия, а его цзецзе, его старшая сестра, блять, элегантно закатывает глаза. — Как будто в нашем захолустье есть что-то стоящее, — отвечает она, перебинтовывая неприятную колотую рану проклятия на ноге, оставленную их матерью; прошло два месяца, и та не заживает; ему это не нравится. Его сестра также права, Небесные Демоны до какого-то момента жили крайне изолировано; он не писал этого, но размышлял об этом. И ему не хочется знать, что ещё могло быть явью. — Нам надо выбираться отсюда, — в конце концов, решает он, а его цзецзе хмыкает (он любит этот звук), едва собрав обе свои жизни воедино; он помнит, что мэймэй всегда хотела увидеть мир. Они сделают это для неё.

***

Мир — изумителен. Он знает, что предвзят и впечатлителен, но он молод, и он никогда не видел ничего за пределами одного китайского города и одного посёлка в первой жизни и пустоши красных земель во второй. И, хотя, он бы никогда не сказал, как человек, что его двести шесть лет — это юность, но так и есть; даже его цзецзе со своими двести тридцатью одним — очень молода по меркам Небесных Демонов. И он был демоном дольше, чем человеком, странно теперь думать о себе, как таковом. Он не знает, где начало и конец его места в этой истории, он не знает, сколько отведено ему или его сестре, но он не против попытаться пройти этот путь. Он хочет увидеть всё, что может, пока Система не надавит на него с его долгом. Тяньлан-цзюнь должен родиться через две тысячи лет.

***

Они идут через горы, реки, пустыни, поля, равнины, степи в Царстве Демонов, улыбаясь и кружась; он — в чёрном, она — в красном. Они проходят через деревни, города, кланы, общины в Царстве Людей, шутя и смеясь; он — в красном, она — в чёрном. Они пробираются по руинам и лестницам, идущих вниз, в Бездну, в самую глубь мёртвых Царств, разворачиваясь, чтобы никогда не вернуться; они — в чёрном, Бесконечная Бездна — в красном. Они дышат, живут, изучают, учатся, разговаривают и сражаются с другими демонами и людьми. Они злятся, радуются, грустят, веселятся и любят; они — в красном, мир — в белом. — Что ты думаешь о том, чтобы создать Империю? — спрашивает его цзецзе, у неё ярко-красные глаза, озорные на нежном человеческом солнце; она похожа на их мэймэй больше, чем когда-либо; он надеется, что также может выглядеть для неё. Он улыбается ей, необузданно и дико, как никогда бы не делал в своей первой жизни, полной одиночества: — Какого цвета хочешь? Его цзецзе смеётся; он любит этот смех; он — влюблён.

***

Империя — это страна, до которой очень и очень много работы. Конечно, его цзецзе не поняла и половину слов того, что было вбито в него намертво в университете на специальности по управлению персоналом (направление, которое выбрал для него первый отец), но она, как минимум, согласилась его поддержать. Между ними тремя, цзецзе — та, кто предпочтёт сражение любому виду деятельности. Империя — это шаг за шагом, ступень за ступенью, где лестница устремляется в небо; его цзецзе шутит рядом с ним, что они Небесные Демоны не просто так; это ужасная шутка, он обожает её. Империя — это переговоры, подчинения, украденные земли и отрубленные головы; они достаточно жестоки, чтобы их боялись, и достаточно сильны, чтобы их не могли остановить. Тогда у них было имя, одно на двоих, между его радикальными идеями и её бездушными действиями — Куанбао-цзюнь. Будучи Самолётом, просто человеком, он бы никогда не подумал, что может найти нечто привлекательное в безумии. Возможно, это говорит в нём демоническая кровь. Ему всё равно, пока его цзецзе довольна.

***

Проходит ещё шесть веков с момента установления их власти в Царстве Демонов, когда его цзецзе беременеет. Он знал это, он должен был быть готов к этому — это не так. И он просто сидит в шоке, внезапно осознавая последнее тысячелетие и пытаясь вспомнить, как до всего этого дошло. Его цзецзе только бьёт его прямо по метке сильным щелчком. — Прекрати так много думать, — вздыхает она, смахнув дикие кудрявые волосы с плеча за спину, она красива, — мы прекрасно знали, что такое рано или поздно случится. Меня куда больше удивляет то, как долго мы этого избегали. В этом нет ничего удивительного, Небесные Демоны — это одна большая гроздь рецессивных генов, как грибы после проливного дождя; было бы куда страннее, если бы природа позволила им размножаться дальше. Можно ли как-то проверить фертильность в каменном веке демонов без измен жене? Или это случилось из-за сюжета? Потому что Ло Бинхэ должен быть? Его снова больно щёлкают по лбу. — Цзецзе!.. — Диди! Меньше думай.

***

Сын. Его сын. У него есть сын. И это не его псевдо-сын Ло Бинхэ, а настоящий. Ах да, как он мог забыть: Ло Бинхэ будет его внуком.

Блять.

***

Он замечает это достаточно часто, чтобы беспокоиться: его цзецзе становится всё более усталой, не так, как должны быть демоны. — Всё хорошо? — спрашивает он, позволяя своему десятилетнему сыну жевать свои волосы; цзецзе улыбается ему, эта улыбка из их позабытого и покрытого пылью прошлого. Любовь и усталость, нежность и обречённость. (— Геге, мне жаль, что я прошу тебя об этом… — его мэймэй улыбается с кровью, и…) — Цзецзе… — начинает он, но она прерывает его, забирая их сына с его колен. Малыш смотрит на них большими красными глазами, само очарование; он уже может видеть, что тот разобьёт сотни сердец, прежде чем встретит мать Ло Бинхэ (как её звали?). — Мне нужно покормить его, а ты, кажется хотел поработать, — он узнаёт призыв уйти, когда видит его. Вместо этого его сестра уходит (только тогда он вспоминает, что это его кабинет), у дверей она поворачивается, её кожа неественно бледная в свечах. — Всё отлично, — снова улыбка, — правда. Это ложь.

***

Его сын — активный и жизнерадостный ребёнок с ветром в голове и без авторитетов на линии жизни. Он такой активный и сияющий, что его сердце болит, когда он думает о мэймэй; он знает, что цзецзе тоже иногда думает об этом, поэтому она позволяет ребёнку делать всё, что душа пожелает. Их сын нагло пользуется этим, маленький умный проныра (цзецзе, смеясь в его объятиях, говорит, что это у мальчишки от него — он был возмущён); и он без ума от этого ребёнка. У их сына нет имени, он слишком юн для этого, но они зовут его — баобэй, и у него есть титул от других демонов — принц. Меньшего бы его цзецзе не потерпела. Хотя его цзецзе утверждает, что его спокойствие пугает всех демонов больше, чем её гнев — в чём нет никакого смысла. Ах да, их сын выбрал сражения, как способ общения; цзецзе была так горда.

***

Когда их сын был похож на школьника (и он не хочет думать о том, как его могла травмировать государственная школа, что даже спустя две с половиной тысячи лет он помнит её) и дикого щенка одновременно, его цзецзе сообщает ему, что беременна. Снова. Он бы хотел сказать, что принял это с достоинством, которого у него не было ни в одной из жизней, но даже для него в этом слишком много вранья. Он просто… не знает, что сказать на это. Он в шоке, он рад, он переживает. Первая беременность прошла для его цзецзе не так благополучно, как должно было бы быть. Небесные Демоны не устают, не болеют, не бледнеют и не слабеют. Но Небесные Демоны умирают, верно, геге? — Я буду братом?! — спрашивает их маленький катаклизм, прыгая в сторону матери, которая ловит его с привычной ловкостью, делая это каждый день. — Верно, баобэй, — отвечает его цзецзе для их сына, гладя его по чем-то испачканной щеке; Самолёт клянётся, что их ребёнок не может постоять на месте даже пять секунд. — Ты будешь старшим братом, — и он игнорирует взгляд, который она бросила на него. (— Геге, ты можешь убить меня?) Глаза их сына сияют неподдельным интересом и детским ликованием, когда он спрашивает своим чистым голосом: — А откуда появится ребёнок? — уточняет их сын, задумчиво наклонив голову на бок. Будучи хорошим отцом, верным мужем и мудрым правителем — он выбегает за дверь ещё до того, как их сын закончит говорить; цзецзе справится.

***

Когда он уточняет у Системы, не нарушил ли он сюжет, та любезно напоминает ему о племяннике Тяньлан-цзюня, о племяннике его сына, о его внуке. О сыне сестры Тяньлан-цзюня. О Чжучжи-лане. Боги, он совсем забыл об этом за последние века. Кто знает, сколько ещё он мог забыть?

***

Он понимает всё слишком поздно, потому что он забыл, потому что его цзецзе бывает так упряма и так скрытна, когда захочет. Он должен был знать лучше, он был автором, он был чёртовым Творцом этого мира, он мог бы исправить это. Их мать прокляла её; та рана, никогда незаживающая, скрытая шрамом и повязкой, которую она всегда говорила ему не снимать, утверждая, что не хочет, чтобы ему что-то напоминало о тех временах; как будто они не были живыми напоминаниями друг для друга; но он верил ей, он доверял ей; он любил и не хотел знать, что его обманывают. Он хотел жить во лжи. Ты правда веришь, что мог бы вылечить её, геге? Он мог бы найти способ спасти её. Но ведь меня ты не спас. Она даже не дала ему шанса. — Почему?.. — спрашивает он, их новорождённая дочь отдана самому преданному демону, что у него есть, их сын также в руках проверенных долгими годами нянечек, подальше от всего этого; в этой семье достаточно трагедий и смертей на чужих глазах. Его цзецзе улыбается ему, она слабеет, она бледнеет от потери крови, его руки снова в крови сестры; это рана от их матери, снова; кровь течёт без остановки, регенерируя, снова, снова, снова, снова, снова, и он бесполезен.

Снова.

Внезапно, он понимает, что никогда не говорил цзецзе о том, о чём просила его мэймэй. Он боится, что услышит это снова. Те же слова. — Я не хотела, чтобы ты потратил века, ища решения, которого нет, — говорит она иное; как ни странно, это не помогает; её холодная рука на его щеке, — мы оба знаем, что это нельзя было исправить. Конечно, он знает. Он написал этот мир. Если секс с Небесным Демон не помог — это неизлечимо. Ведь Небесные Демоны умирают только от рук других Небесных Демонов, да, геге? — Я хотела, чтобы ты жил, дышал и радовался, не гоняясь за тенями, — его цзецзе улыбается. Он любит эту улыбку, он любит эти глаза, он любит все их тысячелетия вместе. Его цзецзе не просит его убивать её, несмотря на долгую и болезненную смерть. Она умирает долгие двадцать дней; он не выходил из её комнаты, не отпускал её руки, сколько бы от него ни требовалось и ни просили; Империя может идти к чёрту. Мир может идти к чёрту.

***

Его дети предоставлены сами себе, когда он оглядывается на остатки того, кем был. Он думает о том, чтобы бросить всё и уйти, снова только на ногах, смотря на края мира, как бы всегда желала мэймэй, как хотела бы для него цзецзе, но он этого не делает; он — в чёрном и красном, и это всё и ничего одновременно. Его дети растут в руках слуг, когда он не обращает на них внимания чаще, чем пару раз в месяц. Он думает о том, чтобы что-то написать; он откидывает эту мысль ещё до того, как она сформировалась; он погружается в работу. Его дети достаточно взрослые, чтобы ему пришлось остановиться дважды, чтобы узнать в долговязом подростке своего сына, а в девочке, цепляющейся за чёрные одежды юноши, свою дочь; это было не слишком сложно, они все слишком похожи друг на друга; это одна из причин, почему он не может смотреть на своих детей. Он думает о том, чтобы сделать своего сына правителем без битв; это не будет достаточно сложно, в последние десятилетия кланы и регионы демонических земель достаточно покорны, чтобы принять его решения без особых возражений. Его сын становится Императором в намного более юном возрасте, чем он вместе с цзецзе построил Империю, всего в двести пятьдесят лет — он поздравляет его, хотя знает, как они далеки друг от друга по его вине; несмотря на это, его сын усмехается ему также, как его цзецзе, когда он говорил какие-то глупости. Его дочь спрашивает его, как главу семьи, официально и нервно: могу я отправиться в путешествие? — её волосы мягкие и воздушные, её глаза сияют ярко-красным, как сочное яблоко в мире людей, у неё улыбка своей матери и дух своей тёти — он не смог бы сказать нет. — Я люблю вас, — говорит он своим детям, посреди коронации, вопросов и прощаний; его дети удивлены, и он почти может чувствовать, как его цзецзе щёлкает его по лбу, по их метке, разделённой между семьёй. Небо серое, а не чёрное, солнце белое, а не красное; такая же новая точка, как тогда. — Думаю, мне тоже стоит отправится в путешествие, — предвидя вопрос, он качает головой, — в другую сторону, малышка, не переживай, — говорит он своей дочери, которая надувается, это не похоже ни на цзецзе, ни на мэймэй; это похоже на него. Это прощание. — Ты ведь знаешь, что можешь вернуться? — спрашивает его сын, ещё не совсем Тяньлан-цзюнь, но близок к этому, чьё правление должно быть лучше, чем его собственное. Он удивлён, если честно, но смеётся. — Я вернусь, чтобы посмотреть на внуков, дети! — сообщает он им, наслаждаясь тем, как они морщатся. — Я хочу побыть дедушкой, — продолжает он, крича через половину дворца; это бы не смутило его бесстыдных детей, но определённо заставило их закатить глаза.

***

Геге, ты обещал мне увидеть круг вокруг мира. Диди, мы подождём тебя. Иногда он думает о том, чтобы уйти к ним.

***

Он встречает новые лица с именами, которые могут или нет что-то щекотать в его разуме, но он забыл слишком многое, чтобы возвращаться к этому. У него появляется друг, которого он спасает от смерти, а потом втягивает в ещё три попытки умереть наиболее глупым способом на самом краю населённой границы Царства Демонов, остались только чудовища, размерами с горы, заслоняющие небеса — он смеётся, когда видит этих существ, которые могли бы быть размером с остров. Его новый друг абсолютно не согласен с его настроением, проклиная его, как минимум, на пятнадцати диалектах и национальных языках некоторых демонических народов. Его нового попутчика зовут Мэн Мо, он кто-то вроде охотника за сокровищами, только вместо золота ищет свитки, книги и знания. Другими словами: ботаник в стадии отрицания, что он таковой. — Ты мне нравишься, — заявляет он с улыбкой, решив, что лучший момент выразить свою симпатию, когда они на полпути к гибели, прямиком в жерло вулкана. — В этом нет ни капли взаимности! — кричит на него Мэн Мо, выглядя даже в полёте вниз изящно разъярённым; ох, его так смешно раздражать. — Я знаю! — смеётся он; он думает, что сёстры бы им гордились.

***

Его друг приходит и уходит из его жизни, но это нормально — это достаточно освежает, чтобы он посетил многое, о чём не писал, или писал и забыл. Краски и тона, просторы и щели, свобода и возможность дышать. Понимаешь о чём я, геге? — Да, — отвечает он в лесах, листья с неестественными для его первой жизни цветами падают вокруг него в весеннем вихре; синий и фиолетовый, пёстро и безупречно; им бы обеим понравилось, его метка горит, он плачет; — я понимаю.

***

Его друг возвращается, тот находит его в городе среди людей, не потрудившись даже скрыть свои демонические черты, и пугая каждого прохожего, когда садится напротив него в чайной. — Мне нужно спрятать тело. Он ставит чашу на стол. — Конечно, кто водит? Мэн Мо закатывает свои фиолетовые глаза, выглядя так, будто имеет дело с непроходимым идиотом. — Хорошо-хорошо, не строй такие рожицы, — смеётся он, молодые демоны такие нервные, в самом деле, — чьё тело? Мэн Мо ворчит: — Моё. Ох, ну что же, это звучит интересно.

***

Он возвращается домой, Империя ещё не пала, а среди людей это зовут мирным временем, чего он не совсем может понять. Он мог сказать, что его сын правит лучше него, но более мягко? Он сам не был столь жестоким правителем? Даже несмотря на его имя. По крайней мере, по меркам демонов, не должен был быть. Он не уверен, цзецзе всегда отвечала за репрессии и наказания, говоря, что ему не стоит заниматься этим. Его сын, уже, наконец, Тяньлан-цзюнь, сидит с маленьким ребёнком на коленях, растрёпанный и невыспавшийся. Будь он более благородной душой, он бы посочувствовал, но он воспитывал этого сопляка, а тот был невыносимым ребёнком. Он бы застрелился, если бы добавил в этот мир огнестрельное оружие. Ха, вроде бы люди уже изобрели фейерверки, а значит он может добыть порох… но он отвлёкся. Он врывается в двери, как будто не знает, сколько бумаг стоит их заменить, если делать по составленным им регламентам; настала его очередь быть сумасшедшим стариком. — Баобэй, я очень надеюсь, что этот малыш мой внук, — заявляет он, отмечая, что по какой-то причине его сын решил выглядеть старше, чем его собственный отец; ох, баобэй, зря ты так. Тяньлан-цзюнь, подобно своему отцу — сумасшедший дядя. — Да! — ему радостно и слишком быстро вручают ребёнка с жёлтыми глазами. — Это твой внук, сын мэймэй, он ещё мал для любого имени, а мне срочно надо быть на Западе, вопрос жизни и смерти, посиди с ним немного, спасибо, — и его сын исчез достаточно быстро, чтобы он сам едва мог видеть, что чуть ли не подвиг, учитывая, что они оба Небесные Демоны. Ребёнок в его руках пытается съесть его волосы, один в один, как его цзюфу, который только что передал его, как мячик. Он улыбается ребёнку, как он надеется, нежно, а не пугающе. — Итак, малыш, что же нам с тобой делать?.. — он укачивает ребёнка с опытом, который должен был выветрится из его тела. В Чжучжи-лане меньше от всех них внешне, это странным образом радует его. — Ты любишь сказки? — и ребёнок издаёт звуки, похожие на смех. — Ох, твой дедушка давно не практиковался, но, думаю, я могу рассказать тебе несколько историй об этом мире…

***

Мэймэй, цзецзе, есть ещё несколько вещей, которые я хочу увидеть, извините меня.