обнимай, даже если убьёшь

три дня дождя, лали – космос

      ночной осенний воздух обжигает лёгкие своим промозглым холодом, пропитанным запахом грязи, дождя и гнилой листвы, что опала ещё в начале октября. в тонкой кожанке к концу ноября уже холодно ходить, особенно по ночам, когда температура опускается до минуса, но бежавшему со всех ног парню явно было на это всё равно.       сегодня дима в очередной раз засиделся за созданием музыки, пытаясь написать гитарные партии. получалось из рук вон плохо: тревожные мысли не давали сосредоточиться на работе, постоянно путались и отвлекали, отчего приходилось из раза в раз начинать заново. комната заброшена смятой бумагой, на которой фиксировались тонкими пальцами гитарные аккорды; на столе забытая чашка с остывшим кофе без сахара, уже покрытой тоненькой плёночкой – только двинь чашку и она потрескается; и глубокая тарелка с песочным шоколадным печеньем, которое с утра притащила лина, когда забежала в гости. пришедшее на телефон уведомление заставило матвеева отложить гитару в сторону. стрелки настенных часов указывали на глубокую ночь – без пятнадцати два. в такое время обычно диме никто не пишет, он бы и не стал проверять, но внутреннее чутье заставило взять телефон в руки.       олег ничего не объяснил. написал короткое "приезжай, пожалуйста." с несколькими опечатками сразу в двух словах. и на этом – всё. на все попытки димы узнать, что произошло, он отвечал раздражающим молчанием. старший не медлил: накинул в прихожей первую попавшуюся под руки верхнюю одежду (ею оказалась злосчастная кожанка, которую он вскоре начнёт проклинать), натянул тяжёлые ботинки и выбежал из квартиры, ощущая прилив волнения за друга. живот скручивало от неприятных тревожных ощущений, а всё нутро чувствовало, что сегодняшняя ночь что-то изменит.       общественный транспорт в такое позднее время уже давно не работал, деньги на такси он, как назло, с собой не взял, выбежал из квартиры совершенно ни о чём не думая, потому в соседний район пришлось добираться на своих двух. фонари освещали жёлтым светом мокрый тротуар, но внутри домов, в опустевших дворах между старыми серыми панельками было темно, но дима не останавливался, продолжая бежать так, словно имел способность видеть в темноте. каждую минуту бросал взгляд на экран телефона, в надежде увидеть уведомление о сообщении от олега, но тот и не собирался писать что-то ещё.       сердце разрывало грудную клетку от быстрого ритма, дышать с каждой минутой становилось всё сложнее и сложнее, но страх, что с другом что-то произойдёт нехорошее, заставлял матвеева не останавливаться, заставлял не обращать внимание на лужи и грязь, в которые он по случайности наступал, заставлял игнорировать боль в груди и горле.       на восьмом этаже двенадцатиэтажного кирпичного дома, в квартире олега, где находилась его кухня, был включен свет, но облегчённо выдохнуть это диме не позволило. он вбежал в подъезд, домофон которого уже несколько лет не работал и, не решаясь тратить время на ожидание лифта, который, как назло, находился на самом верхнем этаже, побежал вверх по лестнице, переступая стразу по две-три ступеньки. в глазах уже начинало темнеть от долгого бега и переизбытка поступаемого в организм кислорода.       дверь в квартиру друга была не заперта, потому матвеев без препятствий вошёл внутрь. он дал себе всего десять секунд на восстановление дыхания, пока стягивал с ног грязные ботинки. в квартире стояла оглушающая тишина, что давила на мозг. если бы не шум за пределами многоэтажки, можно было бы усомниться в своей способности слышать.       олег сидел за столом, на котором перед ним стояла бутылка коньяка и надколотая сбоку пепельница, забитая окурками. в его руке очередная сигарета, фильтр которой то и дело зажимался пересохшими губами.       – олег...       дима не замечал как его руки начали дрожать то ли от перенапряжения, то ли от страха; не замечал как лёгкие сгорали от столкновения температур. он взволнованно смотрел на шепса, пытаясь оценить ситуацию и состояние друга. олег никак на него не отреагировал, продолжал молча сидеть за столом с опушенной головой. его густые отросшие волосы закрывали обзор на лицо, отчего увидеть в порядке ли оно и отчего прочитать эмоции было невозможно. матвеев попытался успокоиться. успокоить своё обезумевшее сердце, что вот-вот и просто выпрыгнет наружу, своё сбитое дыхание, которое всё никак не хотело восстанавливаться, свои собственные эмоции, что били через край. очевидно, что у олега произошло что-то ужасное, что заставляет его в данный момент выглядеть вот так вот фигово, потому, чтобы идти на контакт с явно уязвимым мужчиной, как минимум нужно привести себя в порядок.       брюнет морщит нос, когда до него, наконец, доходит запах сигарет, на который он до этого совершенно не обращал внимания будучи в суматошном состоянии. небольшая, но уютная кухня, оформленная под стать хозяину в тёмных цветах, пропитана сигаретным дымом, отчего уже у димы начинает пощипывать глаза. в несколько шагов он преодолевает расстояние от дверного проёма до окна, которое спешит открыть. в помещение тут же пробирается ноябрьский холод, а ядовитый дым плавно выветривается на улицу, где кажется начинает моросить противный дождь. матвееву жарко, но он боится сделать лишнее движение и снять куртку, оставаясь у окна. однако младший всё равно поднимает свою голову и смотрит на пришедшего гостя, наконец обратив на него своё внимание. его взгляд пустой и поплывший от выпитого алкоголя. дима смотрит прямо на него боясь произнести хоть что-то. в таком состоянии олега он ещё ни разу не видел. что у него случилось? неужели что-то с сашей? или что?       – прости, не заметил как ты вошёл, – хрипит шепс и тушит сигарету, выпрямляясь.              дима сглатывает вязкий ком в сухом горле и решает как правильнее себя повести.       – выглядишь паршиво, – наконец, подаёт он голос. вряд ли олег оценит жалость, ему нужна поддержка, присутствие близкого человека, поэтому матвеев решает вести себя как обычно, – что случилось? – он всё же стягивает с себя куртку и бросает её на сиденье.       – мы расстались, – бесцветным голосом проговаривает младший, хватаясь за бутылку и делая с горла несколько больших глотков.       дима молчит, кажется переваривая только что услышанную информацию. олег и катя встречались около трёх лет, практически столько же сколько длится их крепкая дружба. он подходит ближе к столу и выхватывает с сильных рук шепса бутылку коньяка, ловя на себе недовольный взгляд.       – какого хуя, матвеев? – возмущается тот и делает попытку подняться из-за стола, чтобы, вероятно, вернуть принадлежащую ему бутылку алкоголя, но его ведёт, видимо головокружение, и он садится обратно под тяжёлый вздох димы.       – алкашка не решит твои проблемы, – констатирует старший и ставит коньяк на столешницу около чайника, заодно щёлкая его выключателем.       – а что решит? ты? – пренебрежительно хмыкает олег, словно его друг для него ничего не значит, и осматривает стол на наличие сигарет, но к его глубочайшему сожалению в пачке оказывается целое ничего.       дима чувствует укол в сердце от слов младшего, обида окутывает его лёгкие и впитывается в самые бронхи, но он мужественно игнорирует это. в конце концов он знает, что олег ничего плохого не имел ввиду. к тому же то, в каком он состоянии, его вполне оправдывает.       – ну раз ты написал именно мне, а не кому-то другому, то наверное, да, – находит слова для ответа и отворачивается от олега, тут же открывая навесные шкафчики и взглядом ищет чашки и чай. он точно помнит, что у шепса где-то завалялся травяной чай с ромашкой, который ему когда-то привёз саша. младшему сейчас по хорошему стоит успокоиться и лечь спать. на пьяную голову ничего хорошего не произойдёт.       – мне так хуёво, дим, – олег прячет лицо в широкие ладони, пропитанные запахом сигарет.       – олеж, вы ещё помиритесь, в первый раз что ли? сейчас вам обоим следует прийти в себя, а только потом поговорить и решить сложившуюся ситуацию, – матвеев, наконец, находит ту самую коробочку, на которой нарисована ромашка. – я уверен, что всё будет хорошо.       но олег не разделяет его мнение, он глухо смеётся неестественным смехом и убирает руки от лица. дима засыпает в чашку ромашковый чай, добавляет столько сахара, сколько любит олег и ждёт, пока бурлящий чайник отключится.       – хорошо уже определённо не будет. она мне изменила, а я её бросил как только узнал об этом. я уже решил эту ситуацию, – спокойно объясняет шепс, словно рассказывает какую-то обыденную вещь по типу "сегодня я пошёл в магазин и купил хлеб".       матвеев замирает с протянутой к чайнику рукой. тот уже отключился, но вода в нём ещё бурлит. он поворачивает голову и смотрит на младшего из-за плеча. тот шмыгает носом и кладёт руку на грудь в место где бьётся такое хрупкое, словно фарфор, сердце.       – вот здесь больно. всё сжимается, ноет, хочется реветь как баба.       дима прикусывает нижнюю губу. он прекрасно знает это чувство. пережил его лично на себе. сначала после расставания с астрид, а потом каждый раз, когда видел счастливых олега и катю, держащихся за руки и оставляющих на щеках и губах друг друга мимолётные поцелуи. кому как ни диме знать какого это. руки вновь начинают предательски дрожать, а сердце заходится неспокойным ритмом, болезненно бьётся о стенки грудной клетки.       он молча подходит к другу и опускается рядом с ним на корточки, тут же беря чужие руки в свои. он оглаживает пальцами покрасневшие костяшки младшего – ну, конечно, это же олег, куда же без травмированных рук импульсивными действиями. интересно пострадала боксёрская груша или случайный прохожий? он поднимает на него взгляд и смотрит в потемневшие и как будто потухшие, утратившие жизнь глаза.       – я понимаю, как тебе сейчас тяжело, – начинает он мягко, – я знаю, что сейчас ты чувствуешь, словно мир рухнул, словно смысл жизни просто исчез и больше никогда не появится, словно от тебя оторвали какую-то очень важную часть, без которой твой организм не может нормально функционировать. я прекрасно видел и вижу как сильно ты любишь катю и понимаю как пиздецки хуёво ты себя сейчас чувствуешь, но олеж, это совсем не повод вгонять себя в яму безысходности, закрываться в себе, напиваться и убиваться. жизнь не закончилась на этом, она продолжает течь, ускользая от тебя. катя – это не последнее, что у тебя осталось. у тебя есть семья, саша, друзья, – он запинается, но всё же тихо добавляет, – я. у тебя есть я. я готов быть рядом, поддерживать тебя и помогать тебе во всём, прийти в два часа ночи, заварить чай и охранять твой сон от кошмаров. но один я не справлюсь, понимаешь? если ты сам будешь ничего не делать, я не смогу помочь тебе. только вместе мы справимся с этим. да, будет тяжело и больно, но время затянет раны и уже не будет болеть. у тебя останутся шрамы, которые будут каждый раз возвращать воспоминания, но я обещаю, что боль обязательно пройдёт. обещаю, что здесь, – он тянет свою дрожащую руку и кладёт её туда, куда несколькими минутами ранее клал свою олег, – здесь не будет сжиматься и обжигать.       олег молчит, но внимательно слушает матвеева, отпечатывая каждое произнесённое им слово в своём мозгу – в своём сердце, чтобы уж наверняка. дима говорит убедительно, словно знает о чём говорит. ему хочется верить и олег верит, как наивный ребёнок, который ещё не знает насколько может быть жесток этот мир.       – сейчас тебе нужно выпить горячего успокоительного ромашкового чая, а потом лечь спать. завтра мы придумаем, что будем делать. сейчас тебе нужен отдых, – дима улыбается уголками губ, смотря прямо в глаза друга.       – после слов про ромашковый чай мне перехотелось тебе доверять, – олег усмехается и ощущает, словно туман в голове осел, словно произнесённые старшим слова отрезвили его. и правда, с чего это он так расклеился, словно впервые расстаётся. хотя, когда впервые так сильно любишь, наверное так и должно быть.       матвеев улыбается шире и поднимается с места, возвращаясь обратно к чайнику, чтобы закончить приготовление ненавистного для олега чая. шепс же смотрит в чужую спину, подмечая то, как миниатюрно и хрупко она выглядит. и как только эти плечи каждый раз выдерживают столько ноши? он не понимает почему он, смотря сейчас на диму, чувствует огромный прилив нежности. он повинуется своему желанию подойти к нему и обнять сзади.       дима напрягается, когда ощущает как олег появляется у него за спиной, как его крепкие руки обнимают его поперёк талии и смыкаются на впалом животе (когда-нибудь он начнёт нормально питаться, а пока, что есть, то есть). он не слышал, когда шепс поднялся из-за стола, прибывая в своих мыслях, поэтому ощутить его за спиной было неожиданностью. горячее дыхание обжигает его шею, отчего кожа покрывается чувствительными мурашками.       – олег? – нервно спрашивает он.       конечно, они с олегом обнимались и далеко ни один раз, но так олег обнимает его впервые.       – я сейчас задумался: почему я никогда не смотрел на тебя с этой стороны...– протягивает младший и утыкается носом в чужой загривок, медленно опускаясь вниз по шее, вдыхая еле ощутимый запах вишни, – было бы мне больно, если бы мы встречались?       дима вздрагивает и хватается пальцами за края столешницы, находя в ней опору: он не ручается за своё тело, олег – человек, в которого он влюблён, – творит сейчас странные вещи, потому подкосившиеся ноги совсем не исключены.       – очень неудачная попытка меня пранкануть. олег, отойди от меня, пожалуйста. мне нужно залить кипяток в чашку, – вежливо просит матвеев, вновь ощущая тревожные ощущения в груди и животе.       – я сейчас серьёзно, – олег одним движением разворачивает старшего к себе и заглядывает в глаза, – как думаешь насколько ты был очевидным?       – что? – недоумевает дима, ощущая как ладошки неприятно намокли от волнения. прямо сейчас он чувствует себя совсем уж маленьким по сравнению с олегом. уязвимым, слабым и беззащитным. он смотрит на него своими большими глазами снизу вверх, не до конца понимая, что сейчас происходит.       – я отвечу. на все сто. на все сто процентов, – его губы растягиваются в мягкой улыбке, она должна вызвать доверие, но диму только сильнее сковывает непонятный страх. – твои взгляды, твоя забота на постоянной основе, твои якобы случайные прикосновения... думаешь я настолько тупой, что не догадывался о твоих чувствах ко мне? – он говорит спокойно, его глаза не выглядят осуждающими. он ни в коем случае не насмехается над чувствами старшего, но точно манипулирует ими.       дима изо всех сил старается держаться ровно, старается контролировать свои эмоции и чувства, свой голос, который может дрогнуть в абсолютно любое время.       – зачем ты мне это говоришь, – он ощущает как ноги начинают подкашиваться, он вмиг почувствовал слабость по всему телу, и если бы не руки олега, держащие его за плечи, он бы вероятно осел на пол. – я никогда и не пытался скрывать свои чувства, – горло сушит, осушая вместе с этим и пухлые губы, – я изначально знал, что у меня нет и шанса, – собственный голос слышится так глухо и неразборчиво, словно он слушает его из-под толщи воды.       – а если я тебе сейчас дам этот шанс? – не обдумывая, спрашивает шепс.       – что? – искренне не понимает матвеев. он мысленно молится о том, чтобы всё это прекратилось. это далеко не то, над чем можно шутить. да, они часто прикалываются друг над другом, но сейчас младший переходит все допустимые границы. – олег, я чувствую себя некомфортно, перестань, пожалуйста.       – давай переспим, а? – как окатывает ледяной водой. он на полном серьёзе смотрит в глаза старшему сверху вниз, возвышаясь над димой, словно зверь над добычей.       матвеет не сводит с него глаз, в которых плещется ужас и непонимание происходящего. что вообще происходит? почему ни с того ни с сего олег стал вести себя так? что у него вообще в голове?       – ты не в себе, олег. ты хочешь заглушить свою боль, но сейчас тебе это не поможет. это только причинит и мне, и тебе новую неприятную боль, выжжет в сердце ещё большую дыру, – сердце димы бешено колотится в груди, но он по прежнему старается оценивать ситуацию логически, сохраняя мизерные остатки самообладания. однако пьяный, воспалённый болью мозг олега не хочет понимать и осознавать услышанных слов друга. так бывает, когда человек находится во власти своих страданий, в каждом действии зачастую отсутствует логика и человечность. и дима это прекрасно понимает. понимает, но в глубине души ощущает как обида мерзкими костлявыми лапами сжимает горло, а голову терроризируют беспорядочные мысли: "за что он так со мной?", "почему он делает мне больно?"       – ты сказал, что ты будешь рядом, что будешь помогать мне, если мне понадобится помощь, – олег настаивает на своём, словно и вовсе не видит в подобной просьбе ничего такого.       – секс с лучшим другом не искоренит твои чувства. или ты за счёт этого хочешь самоутвердиться? – старший усмехается, хоть и по прежнему чувствует себя тревожно. – думаешь, раз она с кем-то переспала, то и тебе нужно это сделать? думаешь тогда тебе станет легче? думаешь так будет справедливо? – он смотрит в его глаза так, словно заглядывает в душу. и находит там подтверждение своих слов. что ж, это глупо. безысходность сбивает с ног даже самых сильных и стойких людей, заставляя совершать самые глупые поступки, после которых самому за себя через время становится стыдно.       – что тебе стоит просто передо мной раздвинуть ноги, – вновь как ни в чём не бывало произносит шепс и добивает, – учитывая твои чувства ко мне. я что слишком многого у тебя прошу?       дима всё понимает. понимает, что олег сейчас сам не осознаёт, что творит, что говорит, что просит. понимает, что олегом управляет боль, обида, злость. понимает, что олег хочет почувствовать сейчас хоть что-нибудь кроме сжирающей заживо боли. понимает и сочувствует, но именно сейчас это было перебором. именно сейчас обида душит так сильно, что контролировать свои эмоции становится невозможно. он ощущает как задыхается, ощущает тошноту от услышанных слов, ощущает как глаза неприятно щиплет. поведение младшего недопустимо, его эгоистичные желания режут глубоко и больно, словно раскалённым ржавым кинжалом. матвеев никогда бы не подумал, что его искренние светлые чувства будут растоптаны именно таким образом. он никогда не подозревал, что олег обесценит его искреннюю, глубокую любовь именно так.       – какой же ты мудак, олег, – он находит в себе остатки сил и резко отталкивает шепса от себя, тут же выбегая из кухни в прихожую, хаотичными движениями натягивая на свои ватные ноги ботинки. он не оборачивается, хлопает дверью. куртка остаётся на кухне, а матвеев широкими поспешными шагами покидает подъезд, забегает за поворот и врезается спиной в бетонную влажную стену, пропахшую сыростью и ещё бог знает чем. он всеми силами старается подавить вырывающуюся наружу истерику, но получается просто ужасно. он громко всхлипывает, шмыгает носом и глаза вмиг наполняются слезами. руки заученными движениями беспорядочно шлёпают по карманам в поиске пачки сигарет, но матвеев бросил курить ещё месяц назад, о чём сейчас ужасно сожалеет.       истерика душит, дима отчаянно хватает ртом холодный, почти морозный воздух. слёзы обжигают горячие щёки, а тело начинает дрожать как осиновый лист не только от панической атаки, но и от ужасного ноябрьского холода. всхлипы эхом разлетаются по пустому тёмному двору. над головой чёрное небо, усеянное мириадами ярких звёзд, соединяющихся в привычные созвездия. там, в безграничном космосе, холодно и одиноко, как холодно и одиноко в душе у димы.       проходит минута или пять, а может быть и десять или вообще час – не понятно. но в какой-то момент матвееву становится дышать легче. с его глаз больше не текут слёзы, но всхлипы успокоить пока не получается. он обнимает себя своими тонкими руками и идти домой не спешит, стараясь, наконец, проанализировать всё то, что сейчас произошло. виски сдавливает болью, а глаза щиплют от слёз и холодного воздуха. сейчас, когда истерика отступила, брюнет осознаёт, что в квартире олега забыл не только куртку, но и телефон, который лежит в её кармане. он запрокидывает голову, затылком ударяясь о стену и глубоко вздыхает, тут же выдыхая горячий клубок пара изо рта.       – почему даже после всего этого, моё сердце так трепетно бьётся при мыслях о тебе? – произносит вслух охрипшим голосом. он и правда больше не может злиться на него. после истерики словно всё вернулось на свои места: страх, который он почувствовал в тот момент, злость и обида, что душили его – вмиг всё это испарилось, словно дым от сигареты, которую олег курил, когда матвеев только зашёл к нему в квартиру. почему человеческое сердце продолжает любить, даже если его так жестоко растоптали? дима не знает ответа на этот вопрос, но хотел бы узнать. может тогда можно было бы искоренить ненавистные чувства.       он снова шмыгает носом и отталкивается от стены, направляясь в противоположную от дома сторону. он знает, что принятое только что решение – неправильное, он знает, что в произошедшем виноват будет только он. он знает, что будет больнее, будет тяжелее. он знает, но ничего сделать с этим не может – его тянет, а звёзды и планеты в ледяном космосе своим мерцанием подтверждают, что другого исхода событий быть не может.       он останавливается у дверей знакомой квартиры и тянет руку к звонку, нажимая тонким указательным пальцем на него. дверь в квартиру олега по прежнему открыта, но дима захотел сделать именно так. захотел, чтобы младший встретил его на пороге.       когда проходит минута, а олег не открывает дверь, дима уже собирается зайти в квартиру самостоятельно, но в это время за дверьми слышится копошение, после которого дверь открывается, и парни сталкиваются взглядами.       младший смотрит на него виноватым, побитым взглядом, в то время как дима – нерешительным и неловким.       – дим, я...       – заткнись, олег, – он делает шаг к нему и становится совсем вплотную, – просто помолчи, ладно? – не нужны ему никакие объяснения, извинения. он уже всё решил для себя.       олег выше димы, потому последнему приходится встать на носочки, чтобы дотянуться до сухих, обветренных губ. они слегка царапают его губы, но его это мало волнует – он накрывает чужие губы своими и, не теряя ни секунды, нежно целует, ощущая, как на его поцелуй отвечают. за его спиной – открытая настежь входная дверь, откуда внутрь украдкой пробирается подъездный холодок. дима жмётся к чужому, горячему телу, обвивая шею руками и пытаясь хоть как-то согреться, в то время как руки олега опускаются на стройную спину, прижимая ещё ближе. замёрзшее тело старшего дрожит, но он на это просто не обращает внимания, целуя шепса настойчивей и глубже. олег не отстаёт: перенимает инициативу на себя, слегка наклонив голову в бок и углубляет поцелуй, проникая в чужой рот своим горячим языком. дима приглушённо стонет, но послушно принимает язык младшего, сплетая его со своим. он представлял этот момент в своей голове миллионы раз, думая о том, как правильно и приятно будут ложиться губы шепса на его, но реальность превзошла все ожидания. целоваться с олегом – это отдельный вид искусства, отдельный вид ласки и нежности. дима не знает от чего это зависит – от умений младшего или от его собственных чувств к нему. возможно всё вместе.       с каждой секундой температура тела повышается, и матвееву кажется, будто он уже согрелся, хоть и уверен, что на ощупь его кожа всё ещё холодная как корочка льда замёрзшей лужи. шепс разрывает поцелуй, тянется к двери и захлопывает её одним движением руки, после чего резко толкает диму к ней. у того взлохмаченные волосы, словно у котёнка, а в тёмных глазах – созвездия, словно в них помещена целая вселенная. но олега это, к сожалению, никак за живое не цепляет. сердце не ёкает и зубы не сводит. с димой приятно обниматься, как выяснилось приятно целоваться и наверное приятно заниматься сексом (это шепс сейчас проверит), но на этом всё. дима хороший друг и прекрасный человек, самый заботливый из всех, кого олег знает, самый честный из всех, с кем ему доводилось говорить, но почему-то сердце отдать в эти нежные руки не тянет. он уверен: если бы он мог ответить взаимностью на его чувства, они были бы самыми счастливыми людьми во вселенной. но, взаимных чувств нет, а значит им быть счастливыми судьбой не предначертано.       – я пойму, если ты возненавидишь меня, – шепчет в самые губы и смотрит в широко раскрытые глаза.       – как я могу возненавидеть тебя? – уголки губ старшего дёргаются, но улыбнуться не получается, отчего он вновь тянется за поцелуем, зарываясь длинными музыкальными пальцами в мягкие густые волосы шепса.       они целуются горячо, напористо, явно распаляя тела друг друга. их руки блуждают по плечам, спине, бокам, пробираются под одежду и касаются гладкой кожи, нежно лаская её. дима протяжно стонет, когда губы олега оказываются на его шее, а колено между его ног. он наклоняет голову набок, открывая больше доступных мест для него. тот покрывает шею влажными поцелуями, не пятнает, не кусает. матвеев вздыхает возбуждённо и сжимает пальцами чужую футболку, стараясь запомнить каждую деталь, каждое прикосновение, отпечатывая их на своей коже подобно татуировкам. была бы возможность, он бы с радостью набил поцелуи олега на всём своём теле.       в какой-то момент олег подхватывает его под коленями, заставляя обхватить ногами его торс и прижаться ещё ближе, хотя казалось бы – куда там ближе. хотя, матвеев бы поспорил: миллиметры тканей одежды – тоже расстояние, которое хотелось бы преодолеть. он ощущает чужое возбуждение и ощущает как собственное упирается в шепса, болезненно изнывая в узких чёрных брюках. но торопиться не хочет – вряд ли когда-нибудь представится возможность повторить, а потому этот момент хочется растянуть как можно дольше.       дима в руках олега кажется лёгким как пёрышко – донести до собственной спальни труда не составило, даже с наличием опьянённой и затуманенной алкоголем и возбуждением головы. младший опускает матвеева на холодное атласное покрывало своей кровати и нависает сверху, вновь заглядывая в тёмную неизведанную пелену глаз. в комнате темно, в крови высокий градус, но шепс чётко видит в чужих глазах столько печали и тоски, столько чувств и нежности, что невольно отстраняется, как будто придя в себя. но дима не даёт ему усомниться в себе и своих действиях, обнимает и притягивает обратно к себе, затягивая в очередной чувствительный поцелуй. он старается вложить в него все свои искренние, нежные чувства, хоть и понимает, что для олега это не более, чем обычный поцелуй. понимает, что олег не чувствует во время него ничего из того, что чувствует дима.       за окном моросит холодный дождь, тихо постукивая по металлическому подоконнику, словно убаюкивает ноющее сердце, что в беспокойстве и боли бьётся в хрупкой груди матвеева. оно хочет резонировать с ритмом сердца напротив, но в ответ ничего не слышит. в тихой комнате слышны лишь тихие вздохи, тихие стоны и звуки поцелуев, что эхом отражаются бетонными стенами. дима хватается дрожащими пальцами за пуговицы на чёрной рубашке олега, расстёгивает по одной и с плеч стягивает гладкую ткань, отбрасывая её куда-то в сторону.       губы саднят от долгих поцелуев, но старший не желает, чтобы это хоть когда-нибудь прекращалось. он тихо стонет в губы шепса, когда тот опускает руку к нему на пах и осторожно сжимает через мешающую ткань брюк. контролировать себя становится тяжелее, он трётся о чужую ладонь, в надежде хоть немного облегчить ощущения. олег и сам на грани. им незачем и дальше заниматься прелюдиями. они читают это друг у друга в глазах, и младший отстраняется, чтобы дотянуться до прикроватной тумбочки, в ящике которой ищет смазку. матвеев в это время стягивает с себя футболку и брюки, оставаясь в одном нижнем белье, предоставляя избавиться от него младшему.       он опрокидывает голову обратно на подушку и кусает губы, ощущая дрожь во всём теле. он знает, что будет сожалеть о происходящем, знает, что будет страдать сильнее прежнего, но как там говорится: за минуту счастья мы платим двумя минутами несчастья. закон вселенной, закон подлости и несправедливости.       олег возвращается спустя минуту. нет неловкости, нет неуверенности: бежать уже некуда и сдавать позицию нет смысла – они оказались у точки невозврата. шепс облизывает пересохшие от глубокого дыхания губы и подвигает диму ближе, стягивая с него бельё и осторожными движениями раздвигая худые ноги. матвеев ощущает мурашки по телу – прохладный воздух комнаты касается его кожи своими нежными прикосновениями, но у олега руки нежнее, думается ему.       – у тебя уже было с парнями? – интересуется младший, в который раз нависая над милым лицом друга. он ощущает чужое возбуждение и трётся о чужое бедро своим собственным возбуждением – твёрдым и таким же ноющим, требующим внимания.       – тебе не стоит переживать на этот счёт, – пытается улыбнуться, а затем осторожно добавляет, – а что насчёт тебя?       – я знаю, что делать.       даже если бы и не знал, дима бы сделал всё возможное, чтобы они оба получили удовольствие.       он напрягается, когда пальцы шепса в холодной белёсой смазке, пахнущей чем-то сладким, оказываются у чувствительного колечка мышц. у димы были сексуальные практики с парнями, он знает что должен делать, но когда над ним олег – соображать получается туго. он тяжело дышит и сжимает тонкими пальцами чужое покрывало, ощущая как один палец младшего проникает внутрь. пока ощущения не из приятных, но дима всеми силами старается терпеть. олег накрывает его губы, стараясь отвлечь от неприятных ощущений. сам он никогда не был в пассивной позиции, но догадаться нетрудно, что когда в твой сжатый анус суют свои пальцы – это вряд ли будет приятно. это даже звучит отторгающе.       в этот раз он затягивает его в медленный, нежный поцелуй без языка и зубов. целует поочерёдно то верхнюю, то нижнюю губу, посасывая, пока внизу умело работает пальцами, стараясь подготовить старшего для себя.       пальцы димы путаются в мягких волосах шепса, и он вдруг осознаёт, что ему нравится это делать – перебирать спутанные пряди, проводить их меж пальцев и просто трогать, чувствуя подушечками пальцев каждую волосинку. кажется, ему нравится всё, что касается олега. он чувствует себя глупым наивным школьником, который впервые ощутил бабочки в животе.       олег отпускает припухшие губы старшего, переходя на щеку, оставляет на ней лёгкие, нежные поцелуи, выцеловывая дорожку от уголка рта до уха, а когда добавляет к первому пальцу второй, обхватывает губами чувствительную мочку, ощущая как матвеев под ним выгибается, сжимая пальцами его волосы. дима тихо стонет, из раза в раз покрываясь маленькими мурашками. его глаза прикрыты, отчего ощущения кажутся ярче и чувствительнее. пока шепс посасывает его мочку и добавляет третий палец, он решает не отставать, опуская руку к чужим джинсам и хватаясь за ремень. расстёгивать пряжку, пуговицу и ширинку наощупь – дело не из лёгких, но дима справляется, приспускает джинсы и просовывает руку под бельё, обхватывая длинными пальцами налитый кровью член. со стороны шепса чувствуется удовлетворительный вздох. он отстраняется от его уха, заставляя матвеева приоткрыть глаза. и они снова встречаются взглядами.       старший размеренными движениями водит рукой по чужому члену, ощущая под пальцами вздутые вены; оглаживает влажную головку, размазывая естественную смазку. он не отводит взгляда от глаз шепса, ощущая на лице рваное горячее дыхание, что обжигает его чувствительную кожу. хочется поцеловать ещё раз, но он одёргивает себя, не желая показаться навязчивым. когда олег находит пальцами ту самую точку, дима в голос стонет, запрокидывая голову назад и ощущая как по всему телу проходит волна удовольствия, словно все его нервные клетки ударило электричеством. младший высовывает пальцы и убирает руку матвеева со своего члена. он избавляется от ненужной в данный момент одежды и вновь открывает баночку смазки, окуная в неё свои пальцы. дима, кусая от нетерпения губы, наблюдает за тем, как олег плавными движениями растирает смазку по всей длине члена. в горле от волнения опять сушит, в желудке всё скручивает, а внизу живота тянет от возбуждения и предвкушения.       олег наклоняется и вновь заглядывает в чужие глаза.       – скажи, если я буду делать что-то не так, – проговаривает он, ожидая от старшего утвердительного ответа.       дима приоткрывает рот, но голосовые связки будто отказываются воспроизводить звук, потому он слабо улыбается одними уголками губ и кивает, подталкивая младшего на дальнейшие действия. олег для удобства подкладывает под его поясницу подушку и раздвигает его ноги шире, после чего устраивается между ними, берёт в руки свой член и направляет его к сжимающемуся колечку мышц. матвеев ощущает, как чужая головка осторожно прижимается к его подготовленной дырочке, отчего он прикрывает глаза и старается расслабиться, чтобы шепсу облегчить задачу и самому не пострадать. под давлением нежные стеночки растягиваются, отчего дима может в полной мере ощутить немаленькие размеры олега. когда шепс входит в него на всю длину, он опускается к его лицу, позволяя обнять себя руками. дима кладёт свои горячие ладошки на широкую спину, оглаживает выпирающие лопатки и слегка царапает кожу отросшими ноготками, пока олег начинает медленно двигаться в нём.       дима старается запечатлеть каждое мгновение, запомнить каждое испытываемое ощущение и чувство. выгравировать в мозгу те тихие стоны, что срываются с губ олега, когда он начинает ускорять темп своих толчков – записать их на ментальную аудиоплёнку и давать слушать своей душе, поставив на репит. он стонет с ним в унисон, позволяя входить в себя быстрее и глубже, грубее и нежнее, отдавая всего себя.       они целуются и руки беспорядочно касаются голых участков кожи, оставляя покрасневшие следы от крепких пальцев и тонких ногтей. они смотрят друг другу в глаза, обжигая губы друг друга горячим прерывистым дыханием. они переплетают пальцы в замок, они хватают друг друга за волосы, сжимают их и оттягивают. их мысли в этот момент освобождены, позволяя забыться в ощущениях, словно в этом мире кроме них больше никого не существует, словно пространство сузилась до размеров комнаты олега, до размеров его кровати. словно расстояние перестало существовать, позволяя двум разгорячённым телам слиться воедино.       дима к себе не прикасался, но успел кончить три раза, пачкая и себя и младшего липкой спермой, отмечая про себя, что подобное в его сексуальной жизни впервые. когда кончает шепс, матвеев ещё долго позволяет ему лежать на себе, приходя в себя после оргазма. он ласково перебирает его волосы своими пальцами, нежно гладит ладонями по спине, где ранее оставил красноватые полосы, словно пытается за это извиниться. в какой-то момент ему кажется, словно младший заснул, но стоило ему только об этом подумать, как тот приподнимается с него, избегая взгляда.       они приводят себя в порядок молча, вытираясь влажными салфетками, и так же молча ложатся под прохладное одеяло, ощущая приятный контраст температур. олег засыпает намного раньше, отдаваясь во власти крепкого сна, в то время как дима отдаётся во власти навязчивым мыслям, что опускаются неприятным тяжёлым осадком на сердце. поэтому когда олег во сне тихим нежным голосом произносит имя своей бывшей, матвеева разрывает от боли и накрывает безмолвной истерикой. он глушит тихие слёзы в подушке и засыпает только к семи часам утра.

* * *

      просыпается матвеев как в самом клишированном сериале – в пустой холодной кровати. перед глазами проносятся кадры прошедшей ночи, отчего сон как рукой снимает. он прислушивается к своему организму: голова кажется тяжёлой, но словно напиханной игрушечной ватой, внизу поясницы и ниже неприятно ноет (вот они все прелести нижнего), а в груди словно образовалась дыра, что гниёт каждую секунду, отдавая болезненной пульсацией.       на первый взгляд в квартире кажется, словно он один, но если хорошо прислушаться, то можно услышать присутствие олега на кухне, который наверняка пьёт крепкий кофе и загоняется с утра пораньше. матвееву даже кажется, что он слышит все его навязчивые мысли, которые душат своей жестокостью. который час? тут же думается диме, и он поворачивает голову к тумбочке, цепляясь взглядом за баночку со смазкой. к горлу подступает тошнота, но он игнорирует её – он знал на что шёл, теперь не к чему жаловаться.       если верить электронным часам олега, то сейчас без двадцати тринадцать. в принципе вставать в такое позднее время для него не в новинку, да и просыпается в кровати младшего он не впервые. а вот то, что он проснулся абсолютно голым, после секса с хозяином этой самой кровати – можно, пожалуйста, не упоминать? дима тяжело вздыхает – от реальности не убежишь. обкусанные губы всё ещё ощущают фантомные поцелуи, отчего брюнет неосознанно касается их пальцами; кожа по прежнему ощущает чужие прикосновения, будто руки младшего касались его секундой назад. но дима ни о чём не жалеет.       он лежит ещё несколько десятков минут, пока всё же не находит в себе силы подняться с кровати. голова кружится, а ноги подкашиваются, но он заставляет себя игнорировать это и молча натягивать на своё худое тело остывшую за ночь одежду.       олег, ожидаемо, сидит на кухне. дима ощущает лёгкий запах сигарет, но не обращает на это никакого внимания. честно говоря, он бы и сам сейчас закурил, но он вроде как бросил. за окном пасмурно: тёмно-серое небо грозно висит над таким же серым, бесцветным городом. сильный холодный ветер склоняет костлявые ветки деревьев к промёрзшей земле. можно заметить как с громоздких туч срывается мелкий редкий сухой снег, что кружась опускается на асфальт, замёрзшую листву, грязь и лужи. в тонкой кожаной куртке матвеев, вероятно, сам превратится в ледышку – остаётся лишь морально готовиться к затяжной лекции от лины, скрыть от неё свою простуду, если она будет, не представится возможным.       сев напротив олега, дима прочищает горло, привлекая внимание друга. когда тот поднимает на него напряжённый взгляд, он неловко улыбается и охрипшим после долгого сна голосом проговаривает:       – расслабься, дурачок.       – что? – шепс, кажется даже и не ожидал увидеть друга в таком настроении после случившегося. он был уверен, что проснувшись, дима покинет его квартиру и больше никогда на её пороге не появится. сам он помнит практически всю прошедшую ночь. помнит какие ужасные слова говорил старшему, помнит как тот после них выбежал с квартиры, забыв свою кожанку, помнит, как он вернулся, а дальше... помнит, как дальше они оказались в кровати, помнит как голову заволокло густым туманом и единственное, что он ощущал в тот момент – это удовольствие, что простреливало каждую клеточку тела. почему в фильмах герои никогда не помнят, что делали на пьяную голову ночью, а в реальности все воспоминания всплывают во всех деталях, словно был в своём уме, словно все его действия были не идеей пьяного мозга, а осознанным решением. к сожалению, дима как и всегда был прав – после произошедшего ему стало хуже, ему стало больнее. в груди ощущается ненависть к самому себе, она с каждой минутой, с каждой новой мыслью становится всё больше и больше – как он мог так поступить с человеком, который был в его жизни поддержкой и опорой? который никогда не оставлял его, который оберегал и заботился. как он мог поддаться своим бредовым эгоистичным идеям и причинить боль тому, кого называет близким, дорогим человеком?       – перестань вести себя так, словно наступил конец света. мы всего лишь переспали, – старший жмёт плечами, вполне убедительно скрывая свою боль, которая в голос кричит где-то на задворках разбитой души.       – мы не должны были это делать... – не унимается олег, – я не должен был это делать. вести себя так, словно ты–       – должны, не должны, какой смысл думать об этом, когда уже всё сделано, – перебивает его матвеев, шмыгая носом (нет, он совсем не хочет сейчас разреветься).       – дим, прости пожалуйста, – олег опускает голову и смотрит внутрь чашки. кажется там не кофе, а ромашковый чай, – я использовал тебя, чтобы облегчить свои страдания, совершенно не подумав о твоих чувствах, о том, как будет больно тебе. думал только о себе.       – олег, – дима тенет к нему свою руку и накрывает ею руку младшего, заставляя вновь поднять на себя взгляд, – в произошедшем нет твоей вины, – он мягко улыбается, глотая обжигающую горло боль, – я сам пришёл к тебе и сам этого хотел. никто меня не использовал, никто меня не оставлял. пожалуйста, – он крепче сжимает его руку своей, молясь о том, чтобы его дрожь была незаметна, – я не хочу, чтобы ты жалел о том, что между нами произошло. я понимаю, что как раньше уже ничего не будет, но я готов приложить все свои силы, чтобы сохранить наши тёплые дружеские отношения. ты дорог для меня, и я не хочу тебя терять, – он всё же всхлипывает, когда слеза не удерживается в глазу и скатывается вниз по щеке, падая на стол, – пожалуйста, давай не будем друг друга отталкивать?       олег не понимает за что он заслуживает такого человека в своей жизни, если всё, что он для него делал – это причинял боль. он прикусывает нижнюю губу и поднимается из-за стола, подходит к другу и заставляет того встать рядом.       – я и не собирался отталкивать тебя. наоборот, я думал, что это будешь делать ты. я обещаю, что с этой секунды я не буду жалеть о прошедшей ночи, если ты того желаешь, – он заботливо стирает с покрасневших щёк горячие слёзы, а после притягивает к себе и заключает в крепкие объятия, – и я обещаю, что буду более внимателен к тебе.       дима молча обнимает олега в ответ, обвивая тонкими руками его шею и утыкаясь носом в крепкое плечо, которое всегда для него было необходимой опорой, что бы там младший себе не надумал. он снова шмыгает носом, но в тёплых объятиях расслабляется, ощущая себя в разы лучше. дыра в груди не заживает, но боль заметно утихает, перестаёт кровоточить и кричать. она о себе ещё напомнит, но сейчас готова сжалиться.       – позавтракаем? – куда-то в тёмные волосы бубнит шепс, успокаивающими движениями поглаживая спину старшего.       – мгм, – мычит в ответ и отстраняется от него, поднимая покрасневшие глаза. губы трогает мягкая улыбка, – а ты-таки решил выпить ромашковый чай?       – ты вроде говорил, что он успокаивает, а мне с утра нужно было успокоиться, – олег пальцами осторожно заправляет за ухо матвеева его отросшую чёлку.       – и как? успокоился? – щурит глаза и улыбается шире, поддаваясь действиям младшего.       – только когда ты проснулся, – он совсем не врёт. этот разговор словно сбросил с его уставших плеч огромный валун, который сам же на себя и закинул. он выпускает диму из объятий и предлагает приготовить завтрак вместе, используя продукты, которые вчера утром завёз саша, и оставшийся день провести за видеоигрой или просмотром какого-нибудь лёгкого сериала.       дима знает, что впереди их ждёт тяжёлый путь, бессонные ночи, слёзы в подушку, душевная боль, скручивающая все органы; знает, что покалеченные чувства никогда не отпустят и знает, что эти чувства никогда не будут приняты, согреты и исцелены.       а ещё он знает какая песня завершит его новый альбом.