Телепатия

Всё пошло не так, и это было ожидаемо, но лишь отчасти. Дни и ночи, потраченные на планирование операции, запасных вариантов действий, тщательная подготовка и строжайшая секретность — ничто не помогло избежать провала. За результат Эрвин готовился заплатить высокую цену и заплатил, да только вот к выполнению миссии приблизиться так и не смог. Стоило тщательно обдумать ситуацию позже, решить, что делать с последствиями, пересмотреть схему построения… Он крепко держался за эти мысли, не давая себе ни минуты на сомнения, сожаления и страхи. Для всего этого будет время потом, в тишине и темноте его спальни, но только не теперь. За этот день Эрвин успел принять немало сложных решений, но это оказалось простым. На одной чаше весов — пять мертвецов, на другой — риск для тех, кто ещё жив; c учётом титанов, замеченных неподалёку от тел, забирать останки не было никакого смысла. На обдумывание приказа Пьеру он не стал тратить ни одной лишней секунды: — Едем немедленно. Передай всем командирам. Он уже повернулся, чтобы уйти, когда за спиной раздался внезапный окрик. — Командующий Эрвин! Я не согласен! Мы должны забрать его! Это не предвещало ничего хорошего. Эрвин обернулся вполоборота, хмуро разглядывая рядового. Дитер — так, кажется, его звали? — продолжил: — Тело Ивана было прямо перед нами! В глазах Дитера стояли слёзы, тело сотрясала дрожь. Эрвин мог бы его пожалеть — он был на его месте, притом не раз и не два, но командующий Эрвин обязан сохранять лицо при любом раскладе. Эмоции не помогали делу, скорее, наоборот: снижали концентрацию, расшатывали баланс и лишали способности мыслить трезво. Если Дитер и его товарищ примут это как факт, проживут дольше других. При должном везении, конечно… Удача в их деле значила много, и Эрвин частенько полагался на неё в том числе. Об этом не знал никто, кроме Леви, но его Эрвин не брал в расчёт. То, что они обсуждали наедине глубокой ночью, никогда не покидало стен кабинета. — Но рядом с ним были титаны! — снова влез Пьер. — Только лишних жертв не хватало! — Если нападут, мы просто убьём их, — заявил Дитер. «Просто убьём». Эрвин приложил усилия, чтобы лицо не выдало внезапную и яркую вспышку гнева. Просто… Разве когда-то это бывало легко? Скольких титанов убил Дитер, чтобы так рассуждать? Риск — необходимый элемент каждой операции, равно как и жертвы, и Эрвин не колебался, когда цель имела высокий приоритет. Возможность вручить родственникам тела погибших разведчиков стоящей целью не являлась. Рядовой, молча стоявший рядом с Дитером, тоже решил высказаться: — Иван — наш земляк и друг детства, — пояснил он Эрвину. — Мы знаем его родителей… И хотим хотя бы забрать его тело! — Отставить своеволие! — закричал Пьер, но тут же заткнулся, стоило услышать негромкий голос Леви. — Сопляки выделываются? — вопрос он адресовал Эрвину, и тот повернулся уже полностью, поймав взгляд серых глаз. Леви казался спокойным и скучающим — его привычное состояние, как можно было бы подумать. Но Эрвин улавливал напряжение: сжатые губы, слегка нахмуренные брови и нехороший прищур. Леви злился. Не на рядовых, скорее, на их глупость и на то, что они задерживали командующего и весь отряд бесполезными разговорами, не способными ничего изменить к лучшему. — Достаточно и того, что смерть подтверждена. Есть у вас тело или нет, покойник есть покойник. Ничего не изменить, — произнёс Леви, словно читая мысли Эрвина прямо на ходу. Только вот Эрвин не мог пререкаться и что-то объяснять рядовым, а Леви… Леви говорил за них обоих. — Н-но как же? — проблеял товарищ Дитера. Они оба заметно побледнели и растеряли былой пыл. — Иван и другие объявляются пропавшими без вести, — припечатал Эрвин. — Это решено. Последнее он бросил уже уходя прочь. — У вас двоих человеческих чувств нет, что ли?! — слова Дитера ударили в спину. Ни Эрвин, ни Леви не оглянулись и не сбились с шага. Они слышали, как Пьер снова одёргивает распоясавшегося Дитера, но, так или иначе, разговор был закончен. Человеческий фактор, так это принято называть в отчётах. В сухую канцелярскую формулу можно облечь многое: боль от потери, безумие, страх, отвагу и малодушие. Неподчинение приказам — тоже. Дитер и Юрген, ослушались прямого указания и вернулись за телом Ивана. К отряду же присоединились не одни, а с парой титанов на хвосте. Затем — новая кровь, трупы, выброшенные из повозки по приказу Леви, бегство под защиту стен и самое тяжелое во всей операции: крики толпы, взгляды, нацеленные на отряд со всех сторон, и справедливые упрёки в его, Эрвина, сторону.

***

Ночь застала Эрвина в кабинете. Несмотря на поздний час, приготовленные для отчёта листы остались нетронутыми, как и тарелка с остывшим рагу. На столе теснились письма, варианты плана построения, карта и несколько схем, которые теперь незачем было сжигать в камине после обсуждения. Эмоции не могли вернуть потерянные жизни, а вот поиск ошибок и анализ полученной информации точно пригодились бы в будущем. Дверь распахнулась без стука, впуская Леви с подносом в руках. Чистоте имевшихся в кабинете кружек он не доверял, так что вместе с заварочным чайником приносил и пару чашек. Эрвин поднял голову от бумаг, с трудом скрывая облегчение. Он уже начал думать, что так и просидит тут один до самого утра, но ключ в замке всё-таки не повернул. Надеялся. И вот — не зря, получается. Леви мрачно оглядел беспорядок на столе, ужин, который Эрвин едва поковырял ложкой, да и его самого. Цыкнул языком. Без слов понятно — осуждал за бардак и почти преступное расточительство. В ответ Эрвин вздохнул, будто бы извиняясь и отвечая на невысказанный упрёк. Леви поджал губы и подошёл ближе, подождал, пока освободится угол столешницы для подноса, а затем разлил ароматный чай по чашкам. — Долго будешь тут сидеть? — проворчал он. — Хоть бы переоделся. Да и помыться не мешало бы, несёт, как от коня. — Отчёт сам себя не напишет. — Не напишет, — неожиданно покладисто согласился Леви и тут же добавил: — Но вполне подождёт до завтрашнего утра. — Леви… — Ну что? Скажи ещё, я неправ. Эрвин потёр лицо ладонями. В висках пульсировала тупая боль, спина и задница давали о себе знать после нескольких часов сидения на жёстком стуле. Леви, разумеется, был прав, стоило сейчас же отправиться к себе и отдохнуть, но разве уснёшь после такого? Пока они неспешно пили чай и разделяли молчание на двоих, пошёл дождь. Первые робкие капли быстро сменились настоящей грозой. Видимый кусок тёмного неба иногда раскалывала яркая вспышка, и через пару ударов сердца доносились рокочущие раскаты грома. После особенно сильного порыва ветра Леви негромко фыркнул. Наверняка вспомнил, как в прошлом году в кабинете Эрвина треснула рама, да так некстати, осенью, и после каждой грозы на полу собиралась огромная лужа. Текло с подоконника, по стене и на пол, частично удар на себя принял и ковёр. Эрвин не видел в этом ничего критичного или срочного, поэтому положил на окно какую-то ветошь, чтобы впитывала воду до тех пор, пока не дойдут руки починить. После разговора с Леви руки дошли очень быстро. По ногам тянуло стылым сквозняком, от которого даже свечи на столе принялись вытанцовывать пуще прежнего и вдруг погасли, погрузив комнату во тьму. Леви тут же зажёг их снова, не проронив ни единого слова. Эрвин смотрел на карту и не видел её, перебирая в памяти события этого дня раз за разом. Формулировки для отчёта, которые никак не складывались весь вечер, вдруг полились на бумагу будто сами собой. Присутствие Леви всегда успокаивало, и теперь сложно было понять, как же Эрвин обходился без него столько времени. — Как там Дитер? — спросил он, бегло просматривая черновик и делая пометки на полях. Леви фыркнул: — Упивается горем. Рыдает над нашивкой Ивана, которую я ему дал на последнем привале. — Неужели ты срезал её? — Не с формы Ивана. Они все одинаковые. Эрвин сделал глоток из забытой чашки и посмотрел, как на донышке кружатся чаинки. Как-то некстати вспомнился упрёк, брошенный рядовым им с Леви в спину. Что-то человеческое… Так ли необходимо, чтобы оно оставалось, или лучше вытравить в себе вину с корнем, как сорняк? А если вместе с равнодушием к смерти придёт и преступное расточительство в отношении чужих жизней, которое он никак не может себе позволить? Вопросы отдавали горечью. Эрвин не хотел и не мог их озвучить. — Я думаю, на сегодня достаточно, — заявил Леви и встал, чтобы собрать посуду на поднос. — Отнесу это на кухню. — Тебя ждать? Леви мельком оглянулся на полпути и ответил: — Только если помоешься. Хлопнула дверь. Эрвин остался один и несколько минут рассеянно смотрел на разбросанные перед ним бумаги, а после тяжело поднялся и побрёл в спальню. Смыв с себя пот и грязь, он почувствовал небольшое облегчение, но по-настоящему ощутил его только когда в комнату проскользнула невысокая тёмная фигура. Послышались знакомые звуки: скрежет запираемого замка, тихие шаги, шорох одежды. Совсем скоро Леви нырнул под одеяло, сразу же обнимая Эрвина и руками, и ногами. Стопы у него, как всегда, оказались ледяными, но это ничего, скоро должны были согреться. Эрвин даже пожалел немного, что надел пижаму и не мог ощутить прикосновение кожи к коже. Хранить здесь личные вещи Леви всё ещё отказывался. С недавних пор зубная щётка всё-таки притаилась в укромном уголке шкафа в порядке исключения. Осторожность не могла быть излишней, хотя порой Эрвину отчаянно хотелось, чтобы Леви оставался по утрам чуть дольше, до самого подъёма. И чтобы на полке, которая давно его дожидалась, поселилась пара рубашек… Наверное, Эрвин стал слишком жадным. Гроза не собиралась утихать. Казалось, она лишь приближается, судя по тому, что интервалы между вспышками молний и громом длиннее не становились. Обычно Эрвин крепко спал в такую погоду — времена, когда это могло бы напугать, давно прошли. Он не был бесстрашным, кто бы там что ни говорил, просто теперь боялся совсем других вещей. Сон не шёл. — Я часто вспоминаю твои слова, — вдруг сказал Леви едва слышно. — М-м? — Как-то раз ты сказал, что каждый из нас уже труп. Мы все умираем уже в момент, когда даём клятву… Новый прожитый день, неделя или год — просто отсрочка неизбежного конца. Ты позвал нас всех на смерть, Эрвин, и каждый, кто пошёл за тобой, знал, чем это может и, скорее всего, закончится. Они выполнили свой долг. — Только вот мы не продвинулись вперёд, — горечь, прозвучавшую в этих словах, Эрвин не стал скрывать. — Иногда я думаю, что человеческого во мне и правда не осталось. — Мы оба знаем, что это не так, — Леви приподнялся на локте и положил ладонь Эрвину на щёку. Красноречие никогда не было сильной стороной Леви, особенно в моменты, где требовалась душевная чуткость. Да никто её и не ожидал, предполагая, что его скудный эмоциональный диапазон не включает в себя сочувствие. Многим даже нравилось считать его беспощадным, жестким, прямым, острым на язык и несгибаемым — совсем как новенькое лезвие УПМ. Поэтому Леви предпочитали не трогать, лишь смотрели издалека и обходили стороной, что его самого более чем устраивало. Вынужденным исключением стал лишь Эрен, который таскался за ним, как утёнок, но это было неплохо — лучше уж пусть крутится на виду и остаётся под контролем. Мало кто знал, что эмпатия вовсе не была Леви чужда, только чувства он выражал почти всегда делом, а не словом. Так было и на этот раз: вместо того, чтобы продолжать разговор, он накрыл губы Эрвина своими. Поцелуй не обещал сладости и страсти, лишь утешение, в котором они оба сейчас так отчаянно нуждались. Осторожные, почти целомудренные прикосновения сказали всё то, что Леви не мог произнести вслух, но Эрвин и без этого понял: «Я рядом. Я верю в тебя. Мне жаль». Жёсткая от мозолей, прохладная узкая ладонь легла Эрвину на щёку, и пронзительная нежность прошила его до самого нутра, словно молния, осветившая на миг самые тёмные уголки души. Он потянул Леви на себя, укладывая сверху, как им обоим нравилось. Теперь лицо Эрвина обрамили уже обе ладони, а большие пальцы стёрли влажные, солёные дорожки с висков. Лавина поцелуев нахлынула на него, потеснив ужас и горечь этого дня. Тревожные мысли упрямо пытались отвоевать приоритет, и жар, который обычно охватывал в такие моменты, сегодня разгорался медленно. Леви словно чувствовал его настроение и не спешил. Может, и не планировал ничего большего, как знать? Но сомнения быстро развеялись — преграда в виде нескольких слоев тонкой ткани не могла скрыть привставший член Леви. Эрвин ввернул между поцелуями комментарий про его твёрдые намерения, на что тот лишь хмыкнул и совершенно бесстыдно потёрся о него, как большой кот. Хотелось как-то выразить невыразимое. Эрвин умел обращаться со словами, но совершенно отвык показывать кому-то свои слабости. Темнота помогала. Тяжесть и близость сильного тела, распластанного сверху — тоже. Леви умудрился найти какую-то брешь в броне, которой Эрвин так долго и старательно окружал себя, как стенами, просочился в неё и врос корнями в самую душу. Раньше Эрвин был бы первым, кто осудил бы такую связь как непростительную слабость, но сейчас это ощущалось совсем иначе. Скорее, наоборот: вместе с Леви он стал сильнее, чем когда-либо надеялся стать. — Сними? — предложил Эрвин, положив руки на задницу, скрытую лишь нижним бельём. Леви послушался беспрекословно, хотя на постель субординация не распространялась. Да и на всю спальню, если быть точнее — в кабинете их могли в любой момент застать врасплох, а здесь они оказывались лишь вдвоём и в такой поздний час, когда бодрствовали разве что дежурные. Иногда Эрвину казалось, что вместе с формой он словно бы снимает с себя кожу и становится кем-то другим. Словно вместе со сброшенными слоями одежды груз на его плечах становится немного легче, а рой бесконечных мыслей и тревог ненадолго отступает. Возможно, Леви ощущал нечто подобное — они не говорили об этом, но в форме он сюда не являлся ни разу, всегда сперва переодевался у себя. Когда Леви избавился от белья и оседлал бёдра Эрвина, тот вдруг понял, что именно хочет сделать. Вслед за раскатом грома комнату озарила яркая вспышка, осветившая ладную фигуру на миг. Эрвину и этого оказалось предостаточно. Острые ключицы, рельеф крепких мышц, бледная кожа и бегущая от пупка вниз тёмная дорожка — всё это давно и прочно впечаталось в память, да так крепко, что закрой глаза и увидишь снова весь образ до мелочей. Эрвин провёл ладонями по плечам и груди, исполосованным следами от ремней, и остановился на бёдрах. Потянул их к себе, вперёд и наверх, и даже в густом ночном сумраке увидел, как Леви хмурится, не сразу понимая, каков план. Потом он придвинулся ближе, но не достаточно — решил, наверное, что Эрвин возьмёт член в рот, и сдавленно охнул, когда его потянули ещё выше, устраивая колени прямо на подушке. Так, чтобы потяжелевшие яйца качнулись прямо напротив губ Эрвина. Второй вздох раздался в ответ на первое прикосновение языка к бархатистой коже, покрытой редкими волосками. Это был решающий момент, и Эрвин замер, выжидая. Ладони Леви легли поверх его собственных: одна — на груди, напротив сердца, другая — на талии, тонкой и обманчиво хрупкой. Жест стоило расценивать как одобрение, поэтому Эрвин возобновил ласки, чередуя осторожные поцелуи с мазками языка, влажными и широкими. В том, что Леви позволит ему зайти ещё дальше, уверенности не было. Но попытаться стоило. Вылизывать бархатистую кожу оказалось непривычно. И приятно. Обычно молчаливый даже в постели Леви рвано выдохнул, что было почти комплиментом, а его тонкие пальцы зарылись в волосы Эрвина, перебирая пряди. Момент был подходящим для рискованного шага. Готовый к отказу и сердитому окрику, Эрвин аккуратно обхватил маленькие крепкие ягодицы ладонями и развёл их, попутно ныряя в ложбинку наугад, вслепую. Леви ощутимо вздрогнул и дёрнулся в его руках, и оба они замерли на пару мгновений. — Эрвин, — предостерегающе произнёс Леви. «Там же грязно! Что ты творишь?! Совсем сдурел?» — почти услышал Эрвин так и не сказанное. В его положении ответить было крайне затруднительно, поэтому он лишь жарко выдохнул и провёл языком по всей промежности. Там его поджидали лишь запах мыла, щекотное ощущение от касания к редкой жестковатой поросли и никакого вкуса — Леви всегда был очень чистым, и Эрвину как никогда хотелось показать и доказать, что в его теле и в нём самом нет ничего, что вызвало бы отвращение или брезгливость. — Идиот, — едва различимо раздалось где-то сверху. Звучало как «продолжай». И Эрвин продолжил: гораздо более уверенно вылизал сомкнутые складочки, прижавшись ко входу губами в подобии поцелуя, погрузил в горячую тесноту кончик языка. Это было очень странно. Горячо и жарко. Побывав там же членом и пальцами, Эрвин думал, что знал, насколько нежной может быть задница, особенно внутри, но никогда не чувствовал этого так остро. Биение пульса ощущалось чётко, как никогда, и ритм сердца Леви частил. Нервничает? Или ему и правда нравится? И тогда Эрвин почувствовал, что пальцы, до этого перебиравшие его волосы, собрали пряди в кулак. Кажется, послышался резкий выдох. Не показалось ли? — Ну? — в тихом голосе Эрвин без труда различил плохо скрытое нетерпение. Поэтому он отпустил контроль. Движения перестали быть нежными, и всё ускорилось. Эрвин слышал шумное дыхание, не зная точно, своё или нет, и влажные звуки, эхом отражённые от стен, и рёв бури за окном — дождь и ветер словно соревновались друг с другом в неистовстве. Потоки косого ливня чередовались с упругими ударами в раму, и стёкла каждый раз жалобно звенели в ответ. Да, Эрвин всё это слышал, но едва ли замечал, оглушённый странной эйфорией. Одно осознание, насколько они с Леви стали близки, чтобы решиться, чтобы позволить себе такое, било под дых. А уж от того, как тело под его руками отозвалось на каждое движение языка и губ, Эрвин готов был кончить, если бы только мог дотронуться до члена, уже давно налитого кровью и рвущегося в бой. Одежда мешала, но он не хотел отвлекаться даже для того, чтобы приспустить пижамные штаны. Впрочем, и это отступало перед тем, как Леви подрагивал и тяжёло выдыхал каждый раз, стоило Эрвину особенно удачно приласкать его. — Эрвин, — прошептал Леви. Его тихий голос перекрыл всё остальное, ворвался в затуманенное сознание яркой вспышкой. Эрвин точно знал эту интонацию и что она означала, поэтому был готов, когда Леви торопливо отстранился, дав возможность глотнуть воздуха и поймать губами его член. Стоило только сомкнуть их, как рот наполнился густым тёплым семенем. Эрвин постарался не упустить ни капли и проглотил всё. Потом он лежал, тяжело дыша, смотрел в поток и сжимал в объятьях Леви, который стёк ему под бок и вытянулся, пережидая момент. На это не потребовалось много времени, и вскоре сухая, шероховатая ладонь скользнула под слои одежды, чтобы уверенно и крепко взяться за член. Всего пара неторопливых движений вверх и вниз заставили Эрвина сжать зубы и подбросить бёдра, изливаясь прямо на обхватившие его пальцы. Первым, что он увидел, когда снова обрёл способность ясно мыслить и осознавать происходящее, было растерянное лицо Леви. — У меня были другие планы, — признался он, вздохнул, мельком глядя на липкую ладонь, и добавил: — Надо же, дождь-то стихает. И правда, шум за окном напоминал теперь шорох гравия под колёсами повозки. Умиротворяющий, уютный звук. Спать под него и спать… — Ничего. В следующий раз, — пообещал Эрвин. Леви крайне серьёзно кивнул и ответил: — Обязательно, — после чего сделал паузу и шлёпнул Эрвина по ноге чистой рукой. — Снимай, это стирать. И не вздумай заснуть, пока не смоешь всё с себя! Оставалось лишь ответить: — Есть, мой капитан! И подчиниться.