В никуда

Саш, Уже старомодно писать письма. И стоило ли так долго привыкать к бумаге и почте, если, как оказалось, можно без них? Можно отправлять хоть километры слов за секунды, не потратив ни чернил, ни бумаги. Ты только представь — раз и все. Но до тебя дойдет только так, по старинке. Если дойдет вообще, конечно же. Хотя я, сам понимаешь, пытаюсь об этом не думать. Должно дойти. Обязано. Не знаю, попадают ли города на тот свет, но надо будет, дойдет и туда. Так. О чем я хотел. Сначала порадую. Наверное, ты уже знаешь мертвые все знают. А я все-таки еще раз скажу. Я восстановил Петербург. Возродил, воссоздал, из пепла вернул. После войны до последней копейки репарации выбивал, чтобы хватило. Попутно чуть Берхарда не прибил, про финна этого и писать не буду. Оба получили заслуженно, не сомневайся, за каждую слезу заставил стакан крови отдать. За твои слезы и океана не хватит, но хоть что-то. Я помнил. И до сих пор помню. И почему-то надеялся, что вместе с городом и тебя верну. Идиот похуже Мышкина, как бы ты сказал. На самом-то деле куда как хуже тебе ли не знать. Все перестроил, отстроил и достроил, где надо. Половина Союза Ленинград возрождала, веришь, нет. Вторая половина потом туда въехала, потому что какой город без жителей? Лично руководил реставрациями дворцов и соборов. Да, даже соборов, прекрасно зная, что религия — народу опиум. Мне так плевать было, что и Сталин лезть не осмелился, не то, что остальная партия. Сказал товарищ Московский — народное достояние, и все нахрен, перестраивайте Смольный обратно к чертовой матери. Сказать-то что угодно можно. Особенно если ты товарищ Московский, который что угодно может. Все, да не все. Ленинград-то я возродил, не бойся. Все воссоздал так, чтобы даже ты не отличил. С любовью, с надеждой, хоть сам не особо архитектуру ценю. Главнее было, что ты ценишь ценил. Ты здесь родился, ты дышал и жил этими колоннами, сторожевыми львами, питерскими каналами и гранитом Невы. Моя Северная Венеция, Северная Аврора, столица Империи, я бы к твоим ногам что угодно положил — и почти первозданного вида Петербург только малая часть. Может, поэтому не помогло. Можно вернуть город. Но душу города не вернешь. А может, она и вернулась. Просто где-то потерялась в оживленных улицах, заблудилась в переулках или уехала не туда на метро. Мне бесконечно хочется в это верить — хотя рождение «своих» сложно пропустить. Да и невозможно в своем родном городе потеряться. Но верь, не верь… А никого почти век уже нет. Сашенька, мое солнце, вернись. Твой город живет без души. Твой город сходит с ума без тебя, одни девяностые чего стоили (жуткое время, потом расскажу). Некому присмотреть, некому позаботиться, никто так город не любит, как ты любил. Твой Питер скучает, Саша. Я скучаю. По тебе скучаю. По тебе любому, Саш. Я б все на свете отдал, лишь бы снова увидеться. Один раз прикоснуться, обнять тебя. Чтобы не отпускать никогда потом больше, чтобы нас больше ничто не смогло разлучить. Но этого, наверное, не случится уже. Не все исправимо, даже если живешь ты столетиями. Я тебя сам учил это уметь признавать. А ты хлопал глазами и понять пытался, как так можно чего-то не суметь, если ты аж столица? Как можно перестать на что-то надеяться? Иногда нужно — повторял я тогда. Повторяю и сейчас, только уже сам себе. Ты не вернешься. И в этом я больше всех виноват. Я не уберег, не спас, не защитил. Я одну ночь промедлил, и все было кончено. Я не разрешил Ленинград сдавать, не смог всех эвакуировать, не сумел вовремя блокаду прорвать. Днем, неделей раньше — и ты бы сидел со мной. У меня на коленях, допивая чай и ругаясь, что «опять ты, Миша, заработался до потери сознания». А я…я бы пытался дописать отчеты, счастья своего не понимая. Ты по моей вине столько пережил, что, наверное, и возвращаться не захочешь. Мне оставишь одну память. От первой нашей встречи — и до последнего вдоха. От тебя у меня только память и есть. Но этого недостаточно. Достаточно было бы одного взгляда, одного взмаха ресниц. Одного блеска твоих глаз — серых, как Петербург и не спорь, непростительно огромных и сияющих. Одного слова, касания, чего угодно еще. Достаточно, чтоб успокоиться. На большее рассчитывать не смею. Большего я не заслужил. Возвращения твоего не достоин. Никогда не буду достоин. А просить все равно буду. Я же настырный, как ты помнишь. Вернись, вернись, вернись… Саша, ну хоть не ко мне, к жителям своим вернись. К братьям, сестрам, друзьям, которые места себе до сих пор не находят. Уралов, вон, хуже меня держится, царским храмам у него числа скоро не будет. Про детей и говорить нечего, без тебя не знают, куда себя деть, Денис иногда тебя ночью зовет. До сих пор, да. Слишком хорошо ты воспитывал. Я переживу как-нибудь, если не ко мне вернешься. Лишь бы вернулся. Можешь мне в лицо плюнуть в первую же встречу. Можешь избить до полусмерти, ругаться распоследними словами, посылать далеко и надолго, унижать как хочешь, наказать любым способом. Все вытерплю, не пискнув. А попросишь — буду о пощаде молить. Что угодно. Что угодно, Сашенька. Все на свете по твоему слову. Вселенную выверну наизнанку, только попроси. Прости меня только. Хотя нет, можешь не прощать. Вернись. Ненавидь меня, разорви на части. Будешь прав, половина России сплюнет да спасибо скажет. А мне даже ненависть и то легче пустоты. Пустоты без тебя. Шикарная конструкция, знаю. Особенно синтаксически (это же так называется, да?). И никто не поправит, не поругается, что я над языком издеваюсь. Никаких «Миша, ну как так можно, еще «одно кофе» скажи, прости господи». Сколько угодно теперь выражайся как хочется. Наверное, поэтому совсем не хочется. Ты бы сейчас отложил письмо, раз уж я о какой-то ерунде распинаюсь. Важного нет, можно потом дочитать. Так ведь и не дочитаешь, положишь между страниц «Онегина» или «юного Вертера» — а потом не слали тебе ничего, в глаза не видел, потеряли видать. Конечно-конечно, найдешь через два года в итоге, и то в лучшем случае. Но это письмо, пожалуйста, дочитай уж до конца. Если прочитаешь. Надо писать «когда», чтоб точно прочитал… Но сил верить у меня не осталось. Могу разве что молиться. Молитва во все времена утешение найти помогала. Не утешения я сейчас ищу, не оно мне нужно. Мне ты нужен. Как угодно, с кем угодно, зачем угодно — но никто, кроме тебя. Иначе… Я же Я так не выдержу Выдержу, не переживай. Правда, что потом от меня останется, не могу наверняка сказать. Выдержу и век, и тысячелетие с половиной сердца. Я у тебя сильный. Но ты все равно возвращайся, звезда моя северная. Что мне безграничный небосклон, если нет тебя? Что мне Петербург, в котором нет души? Что мне жизнь, если тебя не вернуть? Вот и все, пожалуй. Не все, что хотел сказать, но все, что было в мыслях. Не ворчи, что опять «Войну и мир» тебе вместо письма настрочил — восемьдесят лет почти прошло, имею право. Это не последнее письмо. Твой Миша. 08.09.20…