Обними кита

Первая прядь слетает, легко оглаживая скулу, невесомая, как взлет одуванчика. Мира усмехается и дует на собственную бровь, смешно выставив нижнюю губу вперед, Илья пародирует это движение, все ржут, но у Маги все равно ощущения такие, словно кто-то влез к нему между ребер и точит о них зубы. Он трет кулаком худак на груди и только неловко улыбается в ответ на вопросительный взгляд Ярика. Не надо выключать кондер, мне не холодно, Ярик, у нас за окном плюс тридцать. Нет, ничего. Ничего не происходит, забей. Всем весело, все ок. Или не все ок. Конечно не все. Правда скрывается в мелочах: в том, как Мира морщит нос, как несимметрично улыбается, как стекленеет его взгляд в моменты, когда он думает, что никто не смотрит. Но Мага смотрит всегда – странно, что Мира упускает это из внимания, обычно он более осторожен. И это – очередная деталь пазла, упакованного в коробку “у Мирослава Колпакова не все в порядке”. Он проводит ладонью по выбритой дорожке, кивает удовлетворенно (нет, Мага знает, на его лице - не удовлетворение, хотя Мира и старается играть во всю катушку своих актерских способностей), усаживается в кресло поровнее и замирает, когда Илья подносит машинку к его голове. Машинка – там самая, волшебная, с десятого Инта, об этом все пошутили по сто раз, из-за чего Денис пялится на нее чуть ли не с благоговением. – Ты чего жмуришься? – лыбится Илья и отводит машинку подальше, но не выключает. – Не доверяешь? – Доверяю, – бормочет Мира, приоткрывая правый глаз. – Брей уже давай. – Нет, ты если не доверяешь, ты так и скажи, я вон Дену аппарат передам, он лучше сделает. – Да мне волосы в глаза летят, придурок, при чем тут вообще доверие? Брей давай, не беси. – Как скажешь. Только не жалуйся потом, что я криво сделал. Запомни: я предлагал… блин, а ты не можешь не дергаться, а? Я тебе сейчас ухо отпилю. Мира смеется, подгребая ноги под себя и выпрямляясь, солнечный луч, отраженный в зеркале напротив, падает ему на лицо, все такое светлое и довольное, а у Маги ульта Аппарата распускается под сердцем. Перед ним – сомкнутые веки, дрожащие ресницы, пальцы, почти спокойные, иногда вздрагивающие на подлокотниках спортивного кресла, застывшая линия челюсти. Мага не верит Мире ни на секунду. Ему удушливо тошно от той игры, которую затеяли на потеху команде, пусть и за очень большие деньги. У Миры щека мелко дрожит от напряжения в уголках губ. Мага закрывает глаза и запрокидывает голову, упирается затылком в стену и, едва удерживаясь на месте, заставляет себя успокоиться. У них не команда, а детский сад, ясельная группа. Ну какой взрослый согласится побриться налысо за деньги? Да, деньги приличные – неприличные, на самом деле – но после того, как они в Рияде перезнакомились с десятком шейхов, фанатеющих от киберспорта, можно было бы предположить, что у них вполне могут завестись лишние двести тысяч долларов. И немного угробищного чувства юмора. Триммер гудит как нагревающийся процессор, как двигатель самолета перед посадкой, и Мага растворяется в этом звуке. За гудением совсем не слышно дыхания, только шаги и голоса, фейерверковые вспышки смеха. Мага совершенно замирает на своем месте, сидит тихо-тихо, вслушиваясь в этот шум, пытаясь выловить малейшие признаки недовольства – Мира, когда его что-то бесит или душит, сопит как еж и так же выставляет колючки во все стороны. Но сейчас – тишина. Потому что Илья рядом. Потому что Илья – друг дольше, чем Мага, чуть глубже и внимательнее, и любые перемены в настроении Миры ухватит на раз-два. Тут же прекратит игру в плохого-хорошего парикмахера, выругается, но перебьет ставку за Мирино спокойствие. Ему позволено то, что Маге запрещено настрого под мерзкой формулировкой “что, если побреюсь налысо, тебе будет неприятно со мной спать?” и приправлено обидой. Поэтому сегодня у Миры в репертуаре улыбки, шутки, выпрямленная спина и самодовольный вид. Поджатые подрагивающие губы слегка ломают иллюзию, но на его губы никто кроме Маги и не смотрит, поэтому в зале аншлаг. – А как это должно работать? – слышится голос Дениса, и Мага, почти провалившийся в транс из воспоминаний о том, за что и как сильно обижен на Миру, невольно фокусируется. – Ты о чем? – удивленно, Ярик. – Если Илюха на вашем десятом Инте побрился и всех отымел, а мы в Рияде всех отымели до стрижки, то что произойдет теперь? – Теперь, если ты продолжить жрать в миду, произойдет полное сосалово, – в голосе Миры дрожат царапающие нотки, такие глубокие, что замечает только Мага и наверняка только у него холодом стискивает затылок в тридцатиградусную жару. Остальные смеются под гудение триммера. Ярик курит, сидя в проходе на балкон, что-то сладкое и мятное, и от этого воспоминания о Рияде чуть ярче, полные легкие этих воспоминаний. Мага потягивается на диване, напрягает и расслабляет мышцы, чувствуя, как легкое онемение колючками прокатывается вдоль кожи. Неподвижность все еще дается ему с трудом. Единственное, что держит его на месте – обида на Миру и, одновременно, нежелание его же выдать своим “да хватит его уже стричь, вы что, не видите, что ему не нравится”. Мира запретил ему вступаться за него, припечатал, что уж стрижку-то переживет, что он, баба какая-то, ныть из-за волос, Мага, ты что, любишь меня только из-за внешности. Хочешь сказать, что бритым я не буду тебе нужен? Мага этого говорить не хотел. Он вообще выступал за то, чтобы быть взрослым и умным и не вестись на всякие тупые провокации, пусть и за очень много денег. Но в тот момент от неожиданного и незаслуженного упрека так растерялся, что решил ничего не отвечать и позволить Мире быть таким идиотом, каким ему хочется. И вот, посмотрите, куда это их привело. Мира, закаменев в кресле, самозабвенно срется с Денисом, и если вслушаться, то можно различить, что: –...прикинь, да, как вовремя Земеля в мету вернулся. Кажется, придется учиться играть. – Кажется, не только мне одному. Или тебе напомнить, как Земля-мид развалил квалу? – Ты мне хочешь что-то рассказать за Землю? Ты? – Кстати, как дела с Инвокером, Ден? Все еще читаешь, как кнопки комбинировать? – Эй, давай проблемы не перекладывать. Мы про Землю говорили. – Я не перек… – И там кнопок, вроде бы, поменьше, согласись? А это жирный такой плюс. – Похоже на то. Зато как только я выкачу Землю в официалке, Маге придется оправдываться за Бруду. – А он все еще не освоился? Два одинаково саркастичных взгляда в отражении зеркала. Илюха фыркает, Слава ржет в голос, Ярик молча курит, не запрещая балаган, и нервная система неожиданно дает сбой. Мага смаргивает белоснежную ослепляющую пелену ярости, выдыхает и приходит в себя уже в дверях. Ручка так впивается в пальцы, что больно. – Эй, Мага, ты чего? – растерянный голос Миры долетает едва-едва, как через толстое ватное одеяло. – Ничего, – обрывает Мага, слова звенят в горле. – Задолбали. И выходит, заставляя себя не хлопать дверью. Она не те мудаки за спиной, она не заслужила. Иногда Мага сам удивлялся, почему до сих пор терпит все это: бесконечные подколы в свою сторону, смешные тупые шутки Илюхи и болезненное остроумие Славы, направленные на их с Мирой отношения, тихое принятие Ярика и нетихое – Димана, постоянное присутствие рядом Дениса и абсолютная, тотальная неспособность Миры с этим смириться. И когда Мага намекает, что тот проводит с Илюхой куда как больше времени, чем сам Мага чилит с Деном, Мира в ответ только злится сильнее, бесится, психует и ревнует, как полоумный. Иногда это льстит. Но в последнее время все чаще – вгоняет в тоску или гнев. Мира делиться не умел и не собирался этому учиться. И сколько бы Мага ни рассказывал, что любит только одного конкретного придурка, а с другим ему просто весело и беззаботно, Мира не способен был этого принять. Потом извинялся, ходил хвостиком, смотрел исподлобья красивыми печальными глазами, но раз за разом терял голову, стоило только Денису скрестить руки у Маги на груди или самым бессовестным образом подойти и усесться на колени с невинным “что ты смотришь, ни одного свободного места, не пойду я в другой зал, вдруг вы без меня улетите”. Мира страдал, Мага страдал, съемки контента превращались в испытание со звездочкой. И зачастую Мага готов был терпеть закидоны Миры, все эти его замашки на маскулинность, собственнические объятия, переплетенные пальцы в коридорах спортивной арены, почти на публике, желание носить одежду Маги или его самого переодеть в свою, поцелуи перед каждым выходом из комнаты и полушутливую, но нескончаемую грызню с Денисом – почти все и почти всегда. Но когда Мира с Денисом объединялись и начинали почем зря стебать его самого, Мага чувствовал себя… преданным. Глупо, по-детски, обидно до слез. Ноги сами тащат в практис, дверь хлопает уже куда громче, потому что самообладание в минусе. Мага падает в первое попавшееся кресло, надевает наушники, открывает стим и запускает ранкед раньше, чем успевает обработать это намерение в голове. Вынужденное, необходимое действие, доведенное до автоматизма. Эта комната видела столько их лиц – несчастных и счастливых, угрюмых, кричащих, глотающих слезы, орущих от ярости или восторга, но неизменно освещенных голубым мониторным светом, раз за разом – что стерпит любую боль. Лучше здесь, чем там, рядом с Мирой, прямо сейчас Мага не находит в себе сил на самоконтроль. Хочется быть слабым, хочется злиться, ругаться, лупить пальцами по клаве, бить шмотки. Психолог говорил, что это нормально. Пока твоя боль не делает больно другим, считай, что ты ни в чем не виноват. Мага вспоминает провожающий взгляд Миры в зеркале и, не до конца уверенный, сколько боли в нем помещается, выбирает мид и пикает Бруду. В доте все проще, куда как проще, чем в отношениях с Мирой. Да, Бруда все еще херня из-под коня, еще и понерфленная последними буквенными патчами, но Мага стоически дожидается шестого уровня, на седьмом умудряется выгнать в лес вражескую Лину, а потом тупо носится и кошмарит всю карту, потому что стоять и бить крипов в лесу ему сегодня не хватает терпения. К концу матча его КДА чуть больше трех, из-за отсутствия денег на шмотки он дохнет почти в каждой драке, но зато дохнет только он один, и на сороковой минуте Сумаил, отожравший своего Антимага до нереальных размеров, уважительно присвистывает в войсе: – Good job boy. Very good job. – Ну что, бой, – подключается Саня уже в дискорде. – Ты чего такой бешеный? Когда-то у Маги не хватило сил оборвать с ним все контакты и не хватит, наверное, уже никогда. Саня весь такой… свой. Знакомый и ознакомленный до последней черты, погруженный во всю грязь, которую Мага хранит в себе. Потому что с Мирой все не всегда было так гладко, как сейчас (хотя какая это гладкость, как у российских дорог разве что), и тогда с этим пришлось кому-то разбираться. Справился Саня. Единственный, кому неожиданно оказалось не страшно, не лень и не все равно. Мага благодарен ему до спертого дыхания, до часовых разговоров посреди ночи, до контакта, помеченного в памяти телефона как “семья” – взаимно, между прочим. Они с Саней втерты друг в друга настолько, что когда Мага в соло идет стоять лайн на Бруде, а потом гангает на ней всю карту, вместо своего любимого “я еще не нафармил, погодите”, Саня, конечно, просекает, что случилась какая-то херня. – Да забей, – Мага закрывает страницу со статистикой матча и удовлетворенно вздыхает, откидываясь в кресле. – Просто… не пошло. – Что не пошло? День? – Типа того. – Мира? – Мира. – Расскажешь? – Мага подбирается весь, даже глаза открывает и хмурится, и наушник торопливо добавляет голосом Сани: – Я не настаиваю, если че. Некоторое время Мага молча пялится на статистику Сани за матч. Котл-пять, с весселом, гривсами и меккой, 4-3-19 и много, много-много хила. Вездесущее спасительное солнце. Греет даже если его не видеть, не слышать, не касаться, о присутствии догадываться лишь по иконке в дискорде. Больше всего в эту секунду хочется завалиться вместе с ним на диван, включить первые серии Евы и уткнуться лбом в плечо. И чтобы Саня молчал и обнимал, защищая от всего мира, даже если сам Мира потом будет язвить и шипеть. А он будет. Был. Он в процессе. – Выбесили они с Деном меня, – признается Мага, сглатывая густой соленый ком. Курсор кружит по экрану вокруг кнопки поиска, пока Мага ищет внутри себя ответ на вопрос: достаточно ли он успокоился, чтобы вернуться и встретиться с Мирой лицом к лицу, или еще катку на какой-нибудь параше с саммонами, чтобы на волне усердного микроконтроля забыть о собственных проблемах. – Опять? – Саня даже не пытается сделать вид, что удивлен. На фоне шипит что-то пенное, и остается надеяться, что это хотя бы энергос, а не банка пива, как в анекдотах. – Ага, забей. – Не, мне интересно. Что на этот раз? – Да там… Неважно. – Неважно, но тебя выбесили? Мне-то хоть не рассказывай. С каких это пор Колпаков тебя доводит ради того, что неважно? – Он не специально. – Как и всегда. – Не, в этот раз… Короче, это же все равно станет заметно, да? – Откуда я знаю? Но мне уже очень интересно, если что. – Мира там как-то на стриме ляпнул, что побреется налысо, если ему задонатят двести тысяч баксов. – Да, я помню этот прикол. Погоди, – что-то далеко, но громко хлопает, как будто Саня качался на задних ножках стула и вдруг резко опрокинулся вперед. – Нашелся спонсор этого безумия? – Ага. Кажется, кто-то из шейхов. – И Мира сейчас там… – Типа того. Ну как. Не сам, его Илюха бреет. В практисе разливается пауза, время замирает. Из движений – только анимация Бруды на экране и обеспокоенная секундная стрелка часов на стене. Выражение лица Сани Мага может воссоздать в подробностях: прямо сейчас он, открыв рот и вытаращив глаза, пялится перед собой и с его разрезом это выглядит очень забавно – Мага всегда ржал, а Саня никогда не обижался. Пальцы в попытке ухватиться за воспоминание цепляются за край стола, и Мага расстроенно вздыхает. Он скучает по Сане, так ужасно скучает. По его несмешным, но таким уместным шуткам, по ладони на плече, по молчанию в темноте комнаты, когда можно было просто прийти, сесть рядом и ничего не объяснять. По железобетонной безусловной уверенности: Саня поймет и поддержит, что бы Мага ни натворил. Скрепя сердце Мага додумывает: по тем временам, когда он еще не был так беспросветно влюблен в Миру. Небо было голубей, трава – зеленей, а мир – проще. Им обоим от чувств не рвало крышу до такой степени, что становилось совершенно невозможно себя контролировать. Мага не умел, Мира – даже не планировал учиться. – Я не собираюсь ни перед кем притворяться, – заявил он, прежде чем впервые засосать Магу на глазах у всей тусовки, зажав его между собой и барной стойкой. Потом дошептал в губы: – И делить тебя тоже ни с кем не собираюсь. Тогда проблема была в том, что к этой самой стойке его еще секунду назад прижимал Резоль – вообще-то с пьяным намерением выяснить, у кого из них шире плечи, но разве Мире объяснишь. Сейчас проблема в том, что: – Ну, и Мира бесится от того, что он будет теперь ходить лысый и стремный, – жалуется Мага самозабвенно. – Он же не думал, когда это базарил, что кто-то реально кинет ему столько денег. – Офигеть прикол. – Да уж, прикол. Я ему сказал, чтобы он на все забил и не парился. Но нет. Как я могу, я пацан, я слово давал. Давай честно: просто ляпнул на стриме, кому он там что давал. – Ты мне скажи. – Фу, Саня. – Да понятное дело, что фу. Этот с тебя глаз не сводит, какое там кому-то давать. И че, и че он сейчас там? – Сидит, бесится. Делай вид, что ему похрен, а на меня все утро агрится, когда я эту тему поднимаю. – Типичный Мира, который чего-то боится. – Типичный, да. Ничего, что я тебе жалуюсь? – Ничего, конечно. Ладно, с Мирой я еще понимаю, он так вокруг тебя прыгает, что иногда себя совершенно не контролирует. С Денисом-то вашим что? Он же, вроде, на тебя там надышаться не может. – Да они как-то лаялись друг с другом, а потом внезапно переключились на меня. – А он разве открывает на тебя пасть? Этот ваш Денис. Этот. Ваш. Денис. – Сань, не надо. Пожалуйста. Неужели ваш новый мидер лучше, чем я? Этот. Ваш. – Хорошо, не буду, сорян. – Спасибо. Бруда на экране перебирает лапками, смотрит десятком флуоресцентных глаз. Не такой уж и плохой герой, на самом деле, ОД – стремотень куда большая, но не может же Мага признаться в этом вслух. Прикиньте, пацаны, а Бруда-то ниче такая, можем пикать. Засмеют. – Что делать планируешь? – Не знаю пока. Го еще один паблик или как? Видимо, или как. Бруду загораживает металлическая банка, и Мага переводит взгляд выше – Ден стоит за монитором и, судя по тому, что у него в руках любимая ими обоими малиновая минералка, предлагает мировую. На лице – что-то среднее между опаской и сожалением. – Последняя осталась, – говорит он и улыбается неловко. – Будешь? – У тебя гости? – раздается в наушнике, и Магу перетряхивает от ощущения, что он заперт здесь, между этими двумя, между своим прошлым и будущим, а если принять во внимание Бруду, нетерпеливо топчущуюся на месте, можно предположить, что мир сошел с ума. – Да, тут Денчик что-то хочет. – Что-то хочет? – Денис строит оскорбленное лицо, но притворяться он совсем не умеет. – Я тебе, вообще-то, попить принес. – Хотя я не просил. – Могу унести. – Да дай сюда, – пластик в руках теплый, где Денис его взял, если не в холодосе? Откуда-то из заначки притащил? – Спасибо. Сань, наберу попозже, ладно? – Ой да хорош врать, – Саня фыркает. – Наберет он попозже. Думаешь, прям будешь свободен? – Что за намеки? – Какие намеки, ты о чем? Прямо тебе говорю: неужели ты не пойдешь сейчас Колпакова еба… – Я ничего не слышу! – Мага стягивает наушники, чувствуя, как пылают щеки. Потом торопливо натягивает обратно, криво, на одно ухо. У Дениса округляются глаза. – Все, пока-пока. – Бывай. Если я приеду в гости в конце сентября, встретишь меня? – Конечно. Всегда. – Спасибо. – Ага. И он отключается, оставляя Магу одного, в тишине и с неясным ощущением неправильности от того, за что ему только что сказали спасибо. Саня благодарен за то, что они все еще друзья? Настолько он кажется себе выброшенным? Пальцы сами по себе стягиваются в кулаки, и теплый металл продавливается под нажатием. Мага непонимающе хмурится. А, ну да. – Ты что-то хотел? Устроившись в соседнем кресле, Денис покручивается туда-сюда вокруг своей оси и смотрит внимательно, цепко. При всем кажущемся простодушии он иногда умудряется зацепить в Маге что-то очень глубоко внутри и вытащить это, сопротивляющееся, на поверхность. Например сейчас, неожиданно даже для себя, Мага понимает, что звучит очень зло, хотя злиться не планировал. – Ты обиделся, – кивает Денис самому себе. – Да ничего я не… – Ты обиделся. Припечатывает, придавливает к креслу правдой. Мага гасит вспыхнувшее было раздражение и проваливается глубже внутрь себя, обнаруживая под внешней шкуркой гнева плотную мякоть обиды. – Может быть, – соглашается он осторожно. Мякоть сочная, вяжет язык, из-за нее так сложно говорить, но говорить необходимо. – На меня или на Миру? – На вас обоих. – Расскажешь? Интересно, а если рассказать Сане, что они с Денисом не настолько разные, насколько он себе воображает, он обрадуется или оскорбится? – На тебя – за то, что ты нарочно выводишь его из себя. – Но это же весело, – искренне удивляется Денис. – Он такой смешной, когда бесится. – Вообще не смешной. – Да брось. – Не сегодня. – Почему? Он же обычно нормально это воспринимает. Ну как, – Денис влезает в кресло с ногами, одну поджимает под себя, вторую ставит стопой на сиденье и упирается подбородком в колено. Становится компактным и удобным. Боится – вдруг понимает Мага. Чувствует себя очень виноватым. Что там произошло, пока его не было? Что с Мирой? Хочется вскочить и побежать. – Он нормально относится, когда я троллю его самого. Его же, вроде, бесит, когда я к тебе лезу. – Когда он на нервах, его бесит абсолютно все. – А он на нервах? Из-за чего? – Что случилось? – без перехода спрашивает Мага, и вот оно! Лицо Дениса идет волной, словно бумажная маска, сжатая в кулаке: – Что там произошло? – Ничего. О чем ты? – Что там произошло? Давай-давай, сознавайся. Я открылся, теперь твоя очередь. Денис вздыхает и впутывает пальцы в волосы, оттягивает собственную голову назад за затылок. Он хорошо знает правила игры “ты мне – я тебе”, поэтому с ним так легко и комфортно, ничего не нужно объяснять словами. – Я не уверен… – Денис осторожничает, словно это не слова, а хрустальные шары с предсказаниями, и Мага, чувствуя неожиданный прилив кровожадности, хочет подойти и… ткнуть в него пальцем что ли. Хотя бы. Чтобы не тормозил и не мучал. – Мне показалось… – Ден, задрал, серьезно. – Я не знаю, как сказать. – Скажи как можешь, я разберусь. – Когда мы уходили, мне показалось – опять же, я не уверен, повторяю. В общем, мне показалось, что, – он вскидывает взгляд и выглядит так, как будто сейчас ударит Магу в живот, – что у Миры были слезы в глазах. Да, очень похоже на удар. Мага выталкивает себя из кресла так резко, что хрустят колени. Голову дергает назад проводами наушников, Мага срывает их с себя и бросает на стол; колесики кресла шуршат по паркету, ручки ударяются о край стола, банка скатывается со столешницы на сиденье. – Минералка… – Денис подскакивает на месте, но Мага только отмахивается: – Оставь. Потом. Все потом. В комнате сумрачно, потому что Мира, конечно же, не включил свет. Мага прикрывает за собой дверь и замечает на кровати фигуру, слепленную из огромной бесформенной толстовки, сгустка одеяла и голубого прямоугольника телефонного экрана. На щелчок дверной ручки фигура отзывается замершим дыханием, поворачивается лицо, и на Магу устремляется взгляд почти черных в полумраке глаз. Мира прокашливается, но когда открывает рот, все равно звучит так, словно очень долго молчал или плакал: – Мага, я… – Ты идиот, – отрезает Мага и выключателем беспощадно разрезает время на до и после. Когда загорается свет, Мира подслеповато щурится, откладывает телефон и неловко подползает к краю кровати. На нем длинные штаны, длинная толстовка, капюшон на голове. Погода за окном отмечает нечеловеческие плюс двадцать семь в тени. Мага длинно выдыхает, стараясь успокоиться, но все равно не сдерживается и закатывает глаза, и у Миры тут же ломаются домиком брови. – Я не злюсь, если что, – кидает ему Мага и подходит медленными осторожными шагами, как к зверю. Мира и выглядит зверем, загнанным в угол и запуганным, и Мага не может обижаться, когда он такой. – Точнее как, я злился, но уже нет. – Из-за того, что я сказал? – Мира смотрит на него снизу вверх, но не торопится подниматься. Следит за каждым движением, как будто ждет наказания. В глубине его глаз горит белый лампочный свет. – Нет. Из-за того, что ты не сказал. Всем остальным. – Я не понимаю. – Все ты понимаешь, – вздыхает Мага, дожидается, пока Мира догадается двинуться, и становится между его расставленных ног. – Надо было сразу всем сказать, что тебе не в кайф бриться налысо, а не изображать из себя крутого парня. – Да какая разница? – Какая разница? Может быть, если бы ты не выпендривался, а сказал, что тебе неприятно, Ден не стебал бы тебя так в процессе. Может быть Илюха бы не ржал и не травил анекдоты про лысых. Может Ярик со Славой не делали вид, что находятся на съемках реалити-шоу. Может я бы не выхватывал от тебя все утро, просто потому что понял, что ты боишься стрижки, а тебя это раздражало. Как думаешь, есть разница или нет? – Ты все-таки злишься. – Я все-таки злюсь. Мира обнимает его за спину раскрытыми ладонями, как ребенок, утыкается лицом в живот и вдыхает сдавленно. Влажное тепло его дыхания просачивается сквозь футболку и оседает на коже. – Извини, – цедит Мира глухо. – Мне было стыдно. – За что? – За то, что мне страшно бриться. Я же не баба какая-то, чтобы из-за этого переживать. Помнишь, Илюха тогда на Инте вообще тупо по приколу побрился, а я… – А ты не Илюха. – Но разве это не глупо? Это же просто волосы. – И что? Для него просто, для тебя не просто. Или ты забыл, как Илюха в Арлингтоне психовал, потому что не мог найти белые высокие носки? А ведь это просто носки. – Но мы же все тогда удивились, что он бесится из-за каких-то там носков. – Да, но никто не ржал. Мира отнимает лицо, медленно взводит взгляд, как курок, и… Мага никогда не умел ему сопротивляться. Вот такому, сломленному, уставшему, измучившему самого себя. Пальцы ложатся на его шею поверх капюшона, трогают черную ткань показательно, чтобы Мира мог увернуться и убежать. Мира и уворачивается сначала, рефлекторно, защитным движением отклоняется назад, но потом снова льнет к рукам, позволяет себя поднять на ноги – и вот они уже стоят, близко-близко друг к другу, опоры так мало, что одно неловкое движение – и оба полетят вниз. Поэтому они просто дышат и цепляются взглядами. – Я сильно тебя обидел? – спрашивает Мира, почему-то шепотом. – Нет. Или да. Я не знаю, я уже забыл. – Прости меня. – Хорошо. Ты себя обидел больше, чем меня, если что. Не стоило скрываться перед пацанами. Если бы они знали, что тебе неприятно, они бы тебя просто поддержали, а не превращали бы стрижку в цирк. – Не стоило, да. Но все равно хорошо, что они не заметили. – Ден сказал, что ты плакал, когда он уходил. Мага успевает заметить, как вздрагивает зрачок в глубине черных глаз, прежде чем Мира вздыхает и прикрывает ресницы. Чужие ладони трогают плечи, словно ищут поддержки, и в горле печет от того, какой Мира неадекватно беззащитный сейчас. Как он открывается, подчиняясь моменту, хотя ненавидит это больше всего – быть слабым, быть беспомощным, быть обнаруженным и не иметь никакой власти это изменить. Следит перепуганными глазами, как Мага ведет пальцами вдоль капюшона, набирает воздуха, чтобы что-то сказать и так очевидно не находит слов, что его хочется немедленно спасти. – Мага… – Все хорошо, – успокаивает Мага, чувствуя все крепнущую хватку на плечах. Если пошатнется один из них, упадут оба. – Ден и сам до конца не уверен в том, что видел, он не станет никому рассказывать, я тебе обещаю. – Это так стыдно. – Это не стыдно. Это нормально. Бояться чего-то – нормально, Мира, даже если тебе самому это кажется ерундой. А теперь помолчи, пожалуйста. Капюшон слетает с головы, и Мира жмурится, но не сдвигается ни на миллиметр, только бедра напрягаются крепче, удерживая его на месте. Мага ведет распахнутой ладонью вдоль колкого затылка, впитывая кожей невольную дрожь Миры, его глухое, забетонированное неприятие себя. Когда-то, влетая головой вперед в эти отношения, Мага и представить себе не мог, что Мира подтянет с собой не то что ворох – целый мешок собственных комплексов, главный из которых был замешан на внешности (Мага считал ее идеальной, все еще считает и вряд ли перестанет когда-то). Слишком худой, слишком нескладный, слишком феминный, слишком угловатый, слишком бледный – слишком, слишком, слишком. Мага оглаживает кончиками пальцев обритую голову и представить себе не может, что Мира должен сотворить с собой, чтобы Мага перестал уже на него любоваться. – Совсем плохо? – тихо уточняет Мира, хрипло и опасливо, голос подседает, дергается кадык, вверх-вниз, Мага провожает взглядом это движение, и его самого начинает качать. – Я же просил помолчать, – предупреждает он и отступает на шаг. Мира вскидывается следом – губами, грудной клеткой, дернувшимися пальцами – так и не рискнувший удержать. Следит потемневшими глазами, как Мага тянется к низу толстовки, и только вздыхает и послушно вытягивает руки кверху, помогая выпутать себя из одежды. Замирает, когда осознает, что Мага снимает с него толстовку сразу вместе с футболкой, но не возмущается, открывая взгляду белую гладкую кожу и напрягшиеся мышцы пресса. Одежда летит на кровать, Мага летит к Мире, просто не может себя удержать – губами вдоль шеи, ладонями по пояснице, грудью к груди. Мира вздыхает растревоженно, вглаживается пальцами в волосы, оттаскивает с силой и тянется губами к губам. Целуется так, словно хочет сожрать или выпить досуха, не оставляя времени, чтобы дышать, сгрызая с губ стоны. – Тихо, – хрипит Мага, оторвавшись от – вырвавшись из – поцелуя. Мира смотрит такими глазами, словно забыл, где находится, пытается стянуть тишку, но Мага сбрасывает его руки с себя. – Успокойся. Пресс сокращается под ладонями, скупой, едва заметный. Мага тащится от того, какой Мира худой и весь словно высеченный из мрамора, со слабо проглядывающими мышцами, узкими и гладкими, приятно двигающимися под рукой – сколько бы ни качался, с такой конституцией ему не грозят огромная бицуха и грудак как у бойцовской собаки. Мага кладет раскрытые ладони ему на грудь, медленно разводит в стороны, задевая большими пальцами соски, скользит по бокам до резинки штанов, забирается под нее мизинцами. Мира покачивается навстречу, ластится, выгибается с закрытыми глазами, такой красивый, что хоть плачь. Правда, стоит потянуть штаны вниз, испуганно шарахается в сторону. – Не надо! – просит сбитым шепотом. Губы раскрыты, ресницы слиплись стрелочками, глаза черные, бестолковые и глянцевые, как выключенный монитор. – Все хорошо, – успокаивает Мага поцелуем за ухо. Хочет оттянуть голову за волосы в сторону, чтобы удобнее было трогать выгнутую шею, но пальцы трогают пустоту под затылком, проходятся вскользь по бритой коже, и Мира всхлипывает расстроенно, в голос. – Идем. Поцелуй за поцелуем Мага волочет его к дальней стене через всю комнату, не позволяет упасть на кровать, когда Мира изворачивается и пытается разлечься, уронив его сверху. Провокация прокатывается снопом горячих искр, оседает тянущей тяжестью в бедрах, и Мага стонет сквозь стиснутые зубы и мстительно царапает зубами за мочку уха, выбивая сдавленный вскрик. – С-сволочь, – жалуется Мира и трется пахом о бедро. – Почему ты не можешь помолчать? Я же просил. – Тебе нравится, когда я громкий. – Нравится. – Почему тогда нужно, чтобы я обязательно молчал? – Потому что я хочу кое-что тебе показать. В этом нет смысла, но Мира не язвит и не пререкается, и от этого очень тепло. Мага подтаскивает его к платяному шкафу, разворачивает к себе спиной и ставит лицом к лицу с зеркалом, огромным, во всю высоту дверцы. Мира может вертеться перед ним часами по утрам, когда они выбираются куда-нибудь на свиданку, и еще с полчаса вечером, чтобы выбрать, что надеть завтра и все равно это не надеть. Мира распахивает мутные глаза, смотрит перед собой удивленно, выгибает бровь, но ничего не спрашивает. Они могут ругаться сколько угодно из-за доты и не из-за доты, из-за того, что Мира слишком много времени проводит возле зеркала, и из-за того, что Денис слишком много времени проводит возле Маги; могут обижаться, разбредаясь по разным комнатами, могут орать, пугая Илюху и добавляя седые волосы в бороду Димана, могут кричать, могут молчать, могут трахаться так, что потом следы по всему телу не сходят неделями. Но в момент, когда вот так беспомощно руки тянутся навстречу и плачут глаза, они всегда затихают и пускают в объятья. – Доверься мне, хорошо? – Мага просит, уговаривает, ему не нужно, чтобы Мира подчинился только потому, что чувствует себя виноватым. Ему хочется, чтобы Мира просто поверил ему, и Мира верит, кивает и разлепляет пальцы, добела вцепившиеся в запястья. Штаны ползут вниз медленно, открывая с каждой секундой все больше кожи, бледной почти до синевы, и так же медленно у Миры дыхание набирает обороты. Тяжело опускается и поднимается грудная клетка, вытягивается шея, напрягаются соски – это нельзя скрыть, он распят между Магой и зеркалом, укутан во взгляд, как в объятие, и весь дрожит, но не отстраняется. Когда штаны вместе с боксерами доползают до щиколоток, он переступает на месте своими бесконечными ногами, выпутывается, отпинывает комок в сторону и замирает совершенно. – Открой глаза, – уговаривает Мага. – Нет, – он говорит это неслышно, одними губами, не разобрать, если не смотреть, но Мага, конечно, смотрит. – Мира, – зовет он шепотом, и Мира выгибается от его голоса, слабо беззвучно стонет и трется затылком о висок. – Открой. И Мира послушно открывает. В его глазах – застывшее стеклянное желе, черная пропасть и острые скалы. Он так боится, что его пальцы ледяные в этот удушливый вечер. Мага приникает к нему со спины, в его руках крепкий разворот плеч, гладкие задыхающиеся ребра, ключицы, черная полоска на лобке и перепуганное сердце – Мага баюкает его в ладонях, как птицу. – Смотри на себя, – зовет он, стоит только глазам Миры закатиться. Тот поднимает ресницы скорее рефлекторно, чем послушно, сцепляется с Магой взглядами в отражении. – На себя смотри, не на меня. – А… – И не разговаривай. Мира кивает и опускает голову, но тут же вздергивает, вспомнив сказанное, его взгляд застывает где-то в зазеркальной трясине. Мага понятия не имеет, что он там видит, видит ли он то же самое, что и сам Мага: все эти руки и бедра, полувставший член, крупный и гладкий, распахнутые натертые губы, лисий разрез глаз – все это выставленное нечеловеческое великолепие, для которого нормальных слов еще не придумали. О нем приходится говорить по-другому: дрожащими пальцами, несдержанным стоном, поцелуем в затылок. Как только пальцы смыкаются кольцом у основания члена, Мира вздрагивает и качается вперед, чуть не падает – Мага в последний момент успевает подхватить его и осторожно, придерживая под ребрами, помогает опуститься на колени, падает следом. Опоры становится больше, но мир с каждым выдохом-полустоном Миры качается все сильнее, так что они с этой реальностью на равных. Она даже вырывается вперед, когда Мира поворачивает голову и шепчет Маге в губы: – Возьми меня, – и воздуха в груди становится так много, что нельзя молчать, иначе захлебнешься. Мага стонет, прижимается бедрами к крепким ягодицам, притирается членом через одежду, ощущая, как под ладонью задыхается чужое сердце. – Почему ты не можешь просто слушаться? – растерянно уточняет он. – Ты же меня за это и любишь. – Нет, – Мага ведет пальцами до головки и обратно, вытягивая из Миры тягучие белесые капли вперемешку со стонами. – Не за это. Он бы рассказал за что, если бы сам понимал, как обличить в слова ту глухую бескомпромиссную нежность, которая накатывает, стоит увидеть Миру, сонного и спотыкающегося о собственные ноги, с утра или перехватить вечером после душа. Как в одно недостаточное “я тебя люблю” уместить все их совместные вечера, все походы в кино тайком, поездки в Хорватию, в Польшу, в Россию, долгие поцелуи в туалете самолета, когда дожидаться приземления нет никаких сил, и сон на заднем сидении минивена после вылета с прошлого Инта, зыбкий, похожий на обморок, когда только переплетенные руки и Мира, устало забывшийся на плече, останавливали от того, чтобы позорно разрыдаться. Маге вечно не хватает для Миры слов, но он умеет объяснять по-другому. Сомкнутый кулак скользит вдоль члена быстро и почти насухую, это наверняка неприятно, это точно неприятно – у Миры кривятся губы, но стоит крепко и дыхание частит. Мага беспорядочно трогает раскрытыми губами его плечи, округлые пятна позвонков, соленую взмокшую шею. Нарастающие стоны раскачивают и нагревают пол под коленями, словно он попал под ульту Акаши, и теперь его волочет по огню. И еще жарче – от того, как Мира смотрит на него в отражении, когда соскальзывает взгляд. Остро, пьяно и благодарно. Не надо, думает Мага, сжимая второй рукой ягодицу и оттягивая ее в сторону, не надо быть мне благодарным за то, что я тебя люблю. Я тебя люблю, потому что у меня нет другого выхода, ты себя видел вообще? Когда тебя к нам притащили, я тебя сначала возненавидел за твою слабость, потом – за громкий спотыкающийся голос, потом – за привычку всегда быть рядом, даже когда хочется просто поплакать в одиночестве от собственного бессилия. А потом полюбил так сильно, что когда ты сомневающимися пальцами притянул меня к себе и поцеловал, я подумал, что забыл проснуться. Мира, словно слышит его мысли, снова находит взгляд в отражении и шепчет одними губами: люблю тебя. И улыбается. Светло и чисто. Мага вздрагивает, прижимается, прикипает к его спине, кончики пальцев трогают вход, поджатый и чуть влажный от выступившего пота, и Мира все-таки падает – вперед, на собственное отражение, едва успев выставить руку. Его стон тут же нагревает мутное пятно на зеркальной глади. – Давай уже, – просит он слепым голосом. Вздыхает, жмурится и снова распахивает глаза, стоит только предупреждающе куснуть за плечо. – Хочу, хочу… – Смотри на себя, – требует Мага; собственный голос звучит куда ниже, чем обычно, и куда как более пропаще, чем хотелось бы надеяться. – Не на меня. Хватит хотеть меня, ты только посмотри, какой ты сам красивый, почему каждый раз только я должен сходить с ума? Неважно, есть ли у тебя волосы и какого они цвета, сколько татуировок ты набьешь и набьешь ли вообще, и если ты вдруг рехнешься и отрежешь себе пол-уха – я буду любить тебя и весь огромный мешок твоих тараканов, даже если иногда мне кажется, что в следующий раз из-за них я куплю не смазку, а пистолет. – Смотри, – просит Мага. Смотри на свои бедра, на свои пальцы, на глянцевую светлую головку во влажных складках, на прозрачные мышцы пресса, на темные волосы внизу живота, на острые скулы, на мягкие губы, на длиннющие ресницы и темные непроглядные глаза – в их глубине зрачок вздрагивает и растекается чернотой, а сам Мира раскрывается криком. Падает лбом на собственную выставленную руку и кончает, хрипло и тяжело дыша, пуская по зеркалу мутные влажные выдохи. Мага приспускает треники, толкается между бедер, придерживая Миру за талию, и догоняет в несколько быстрых беспорядочных толчков, всхлипывая и выплескиваясь на выгнутую поясницу. Вжимается носом в спину, целует оказавшиеся прямо перед ртом лопатки, похожие на обломки крыльев, и замирает в оцепенении. Он сам не до конца понимает, что он натворил и как это скажется на Мире, но прямо сейчас ему хорошо настолько, что хочется врасти в этот момент и не сдвигаться никогда. Под губами движется, дышит грудная клетка. Мира собирает пальцы, покоящиеся на зеркале, в кулак и наконец открывает глаза. Находит пальцы Маги у себя на бедре и сжимает своими, такими же перемазанными. – Я даже представить себе не могу секс, более неполноценный, чем этот, – жалуется гнусным голосом. – А ты не можешь не портить момент? – Мага морщится и нехотя отлепляется, и влажная спина Миры тут же покрывается мурашками. – Не могу. Ты сначала говоришь, что я красивый, а потом даже трахнуть меня нормально не можешь. – Во-первых, я не говорил, что ты красивый, – Мага ловит в зеркале растерянный взгляд Миры и добавляет поспешно: – Да, я так подумал, но не говорил вслух. Вроде как. В пьяном возбужденном угаре мог ляпнуть, но эй, самоконтроль, мы еще друзья или расстаемся? Я не хочу говорить Мире вслух все, что я о нем думаю, иначе он загордится и станет совсем неуправляемым. – А во-вторых, я могу тебя трахнуть. И хочу, – Мира разворачивается, забирается к нему на колени, смотрит, склонив голову, и стоит больших усилий отвести взгляд от розовых стынущих пятен на его шее. – Давай в душ и продолжим? – То есть я все-таки красивый? – Мира стратегически игнорирует все, что кажется ему неважным, но его пальцы на шее ласковые, и дыхание спокойное, и улыбка мягкая. – Даже такой? Объективно? – Ну где я и где объективно? – Мага не закатывает глаза только потому, что не хочет упускать его из виду ни на мгновение. – Ты дурак? Мира смотрит на него еще несколько секунд, а потом фыркает и начинает смеяться, опустив голову и сотрясаясь всем телом. – Дурак, – соглашается между приступами. Отфыркивается и смотрит глаза в глаза так, что сердце забывает сделать удар. – И за что ты меня только любишь? Можно ответить, что и не любит вовсе, Мира все себе надумал, а все сказанное ранее – неправда и блеф. Можно ответить – наврать – и смотреть, как гаснет свет и дергаются вниз уголки губ. Просто так, чтобы сделать так же больно, как было ему самому какой-то час назад, чтобы отомстить, чтобы они были на равных, чтобы… – Сам не знаю, – Мага пожимает плечами и сцепляет руки на спине этого дурака, когда тот тянется за салфетками и едва не валит их обоих на пол. – За все. Поцелуй в отражении выглядит как картинка.