Музыка - это судьба, а ты - моя музыка.

Аккорд.      

Тишина.      

      Кровь пульсирует в висках, руки дрожат, а ноги подкашиваются. Подступает чувство тошноты.

Доиграл.

      

Доиграл.

      Аплодисменты наполнили зал, а члены жюри начали что-то записывать в своих блокнотах, не особо выражая эмоций, зачеркивать клеточки в документах и тихо перешептываться. Концертмейстер встала из-за рояля, поклонилась вместе с солистом, и они ушли со сцены. Не Хуайсана трясет, как осиновый лист. Еще пуще прежнего. Да, бесспорно, он доиграл с некоторыми помарками, конечно, но теперь-то ведь можно уже не бояться. Всё позади. Со сцены мало что видно на концертах, так как в основном в зале темно, а свет направлен лишь на тебя, и следовательно, пока ты играешь, думаешь, как бы не ослепнуть, но тут ситуация иная, это конкурс, и освещение здесь совершенно другое. Зрителям видно тебя, а ты видишь и зрителей и жюри. Есть одно правило у музыкантов — никогда не смотреть никому в глаза, потому что можно случайно сбиться и забыть всё произведение. Не Хуайсан не смотрел никому в глаза, но он ощущал на себе взгляд, от которого по спине пробегали мурашки, а холодный под выступал на лбу. Человек, который так сильно напугал маленького скрипача был никто иной, как Не Минцзюэ. Его старший брат. Не Минцзюэ — выдающийся скрипач, который завоевал немало гран-при по всей стране и столько же первых мест по всему миру. Известен также своим жестким характером и привычкой идти напролом. Чифень-цзюнь работал в консерватории профессором и считался мастером своего дела. С учениками он ладил, если те следовали дисциплине и всегда готовились к урокам лучше, чем было задано на дом. И теперь он сидел здесь, среди жюри, под пятым номером и прожигал взглядом своего бездарного брата.       Не Хуайсану нещадно повезло, что он попал к другому учителю скрипки и хоть четыре часа в день может быть спокоен за свою шкуру. Но ему не повезло в другом. Он жил со своим братом. Жил с этим монстром. Не Минцзюэ не просто учил своего брата играть на скрипке. Он никогда не позволял отлынивать от занятий, гулять и даже есть, если прием пищи не соответствовал расписанию. Он жестоко наказывал, если тот смел допустить ошибку или ослушаться его слов, лупя по дрожащим рукам линейкой или шнуром. С худеньких ручек рубиновыми каплями стекала кровь, а слезы не прекращали литься из глаз. В квартире Не всегда были слышны детские крики и плач, перебиваемый попытками сыграть Паганини или Вивальди. Соседи пытались вызвать полицию, но Не Минцзюэ всегда всё подстраивал так, чтобы вся вина пала только на воспитательный процесс и капризы ребенка. И ему это сходило с рук. Бесконечно бросаемые фразы в адрес ребенка, что он ничего не добьется, если будет спать на час дольше и заниматься на час меньше. Что будет жить на улице и играть в переходах, чтобы заработать себе хотя бы на тарелку риса. Что его будут все и всегда презирать и унижать. Мальчик жил в аду. Как же я ненавижу твою врождённую слабость. Таким никчёмным отбросам общества в этом мире не место. Сдохнешь быстро. Не Хуайсан, уходя со сцены, видел тот взгляд, направленный на него, а потом с отвращением отведенный в сторону. Он знал, что его ждёт дома за допущенные две ошибки на концерте. Всего лишь две ошибки… Как бывает на концертах-конкурсах, после выступления участник может либо пойти в зал слушать других участников, либо остаться в своей гримерной, отдохнуть и ждать результатов.       Дети взрослеют достаточно быстро, а если они живут в страхе, у них срабатывают некоторые нейронные связи, которые отвечают за три главных пункта. Бей, беги или замри. Бить ребенку бесполезно — его самого быстрее убьют. Бежать тоже некуда. Поэтому у Не Хуайсана оставался всегда последний вариант. Замирать. Вот и сейчас: он сидит в зале, слушая других выступающих, затаив дыхание и боясь пошевельнуться, будто если его брат обернется, тут же испепелит его взглядом. Время длится мучительно долго, а успокоиться не получается. Остается только ждать. Ждать и молиться. «Пятнадцатый номер, прошу на сцену» «Шестнадцатый, благодарю» «Двадцать второй, прекрасно» «И последний участник в отделении струнно-смычковых, Цзинь Гуанъяо»       Не Хуайсан уходил глубоко в свои мысли на протяжении всех номеров, но объявление последнего участника его будто бы разбудило. Цзинь Гуанъяо? Он уже слышал это имя. Брат частенько о нём упоминал и даже временами хвалил. Ну что за не справедливость? Почему он заслуживает уважения его старшего брата, а родной младший — нет. Хуайсан всегда хотел услышать игру этого самого Цзиня. Ему было интересно, за что же он так нравится Не Минцзюэ. Да и произведение у него скорее всего достаточно лёгкое. Может он сейчас станцует еще, пока играть будет? За это зачисляют баллы? Цзинь Гуанъяо выглядел несколько старше Не Хуайсана. Белый костюм с золотым искристым галстуком и золотистыми манжетами. Идеально выглаженные брюки и сверкающие туфли. А скрипка… Семнадцатый век?.. Она наверное стоит целое состояние… Не рановато ли в восемь лет играть на такой?.. Да и зачем, не понятно. «Николо Паганини — концерт номер два» Что. Концерт номер два? В восемь лет?       Не Хуайсан пытался сыграть этот концерт когда-то, но для него оказалось пока не под силу, и за это понес суровое наказание. Он должен был играть в день десять часов минимум, не отвлекаясь ни на что. Пальцы невыносимо болели, а новые шрамы появлялись на запястьях. Не Минцзюэ предупреждал, что даже его оранжировка Палладио для соло скрипки, усложненная в разы, не сравнится с программой других участников. Он говорил, что современная музыка никогда не встанет на ровне с классикой, и играть Карла Дженкинса на таком конкурсе — непростительно. Но всё-таки, скрепя сердце, пустил своего брата на сцену с этим произведением. И сейчас Не Хуайсан понимал, что действительно зря. Цзинь Гуанъяо сыграл чуть упрощенную версию. Но великолепно. Без единой помарки. Нереально точно и технично. Хуайсану уже начинало казаться, что он не от мира сего. Теперь понятно, за что его брат так любит этого Цзиня. — Блестящее завершение отделения скрипачей, просто восхитительное! — слышится из-за столов жюри. — Да, а начало было ужаснейшим. — Прозвучал рык от столика пять. Не Хуайсану не составило труда распознать этот голос. — Ну что Вы, Чифэнь-цзюнь? Мальчик замечательно сыграл, я бы даже сказал- — А мог бы лучше! — Не успел один из членов жюри договорить, как Не Минцзюэ треснул со всей силы кулаком по столу и прокричал в ответ. Мог бы лучше. — Ладно. Неважно. Скоро начнется отделение фортепиано, хоть там меня раздражать никто не будет. — Чифэнь-цзюнь поистине страшен в гневе, да настолько, что даже за столиком под номером два, один из жюри молитву прочитал на всякий случай. *** — Зачем мы сюда пришли? — на третьем ряду сидит мальчик девяти лет. Очаровательные детские черты лица хорошо гармонируют со светло-голубой блузкой и белым пиджаком. Длинные волосы аккуратно убраны назад, и обвязаны белоснежной лентой с голубыми облаками через лоб. Интересный атрибут. — А-Чжань, я знаю, что тебе не очень здесь уютно, но извини, оставить тебя одного дома я не мог. — рядом с мальчиком сидел — его точная копия — старший брат, на вид лет пятнадцати-шестнадцати. Такая же светло-голубая рубашка, белый костюм и лента, вышитая облаками. Единственное, чем они отличались, так это ростом и цветом глаз. У старшего были серые глаза с коричневым отливом, а вот у младшего — глаза яркого чистейшего янтаря. Действительно редкий цвет. — Я уже не маленький, чтобы оставаться одному. Братец Сичэнь, мы можем уйти? — голос ребенка не выдавал особых эмоций, но во взгляде читался легкий испуг и тревога. — Не волнуйся, мы здесь не надолго. — Лань Сичэнь обнял брата за плечи, отчего тот лишь хмыкнул и нехотя обнял в ответ. — Да и тем более, послушай юных исполнителей, возможно ты и сам захочешь выучиться на скрипку или фортепиано.       Лань Сичэнь умел играть на фортепиано, закончил музыкальную школу по специальности и записался на курсы по игре на древнекитайском инструменте — гуцине. Его привлекали чарующие и успокаивающие переливы струн, и частенько вечерами он играл для своего брата. Лань Чжань же не мог оторвать взгляд от быстро перебирающих струны пальцев и спокойной, мягкой улыбки своего брата. В самом детстве Лань Сичэнь пел для А-Чжаня колыбельные, если тот не мог уснуть, сопровождая пение игрой на фортепиано. Сейчас же Лань Чжань мог уснуть прильнув к брату, сидя, слушая гуцинь. — Мгм. Возможно.       Лань Сичэнь понимал, что брату больше нравится гуцинь, но пока что его ручка не доросла до минимальных приемлемых размеров, и что-то пытаться сыграть будет просто бесполезно. Да и тем более, пойдя на фортепиано, можно выучить теорию, построение аккордов и интервалов. А музыкальная грамотность пригодиться в игре на любом инструменте. Конечно же Лань Чжань и сам уже многое знает о нотах, где они пишутся, как звучат и где располагаются на клавиатуре. Однако этих знаний мало. Сичень планирует обучить Лань Чжаня игре на гуцине, но чуть-чуть попозже. Да и ему самому нужно совершенствоваться, чтобы кого-то учить. Так уж получилось, что у Лань Хуаня прекрасный с рождения голос и хороший слух, поэтому ему посчастливилось попасть на курсы бесплатно. Но вот оплатить занятия ребенку — на это средств не было. Братья жили душа в душу, в гармонии и порядке. Они всегда ладили. Старший брат легок характером, приветлив и отзывчив, спокоен. А младший — тихий, скромный, порой очень застенчивый, но холодный к этому миру. С самого детства он стал отрицать что-либо веселое и смешное. Для него мир — это предстоящее испытание, которое уже дало о себе знать. Если бы рядом не было брата, неизвестно, что сейчас было бы с Лань Чжанем. А так… Хоть кто-то его любит.       Лань Чжань и Лань Сичень жили вдвоем с тех пор, как их родители погибли в авиакатастрофе. Свое опекунство над ними взял на себя Лань Цижень — их дядя, но он работал далеко от Пекина и сначала хотел продать квартиру семьи Ланей, но позже, старший племянник уговорил дядю оставить им это жильё, с условием, что он тоже найдёт подработку и сможет платить часть коммунальных услуг. На этом и решили. Лань Цижень присылал им каждый месяц по две-три тысячи юаней, в то время как Лань Сичэню удавалось заработать то сто пятьдесят юаней, то триста. В общем жили ни бедно, ни богато, всех всё вполне устраивало. В конце концов пока Лань Чжань еще учится — можно не волноваться. — Начинаем группу клавишно-ударных. Первый номер — Цзян Чэн. «Лунная соната» — третья часть. Людвиг ван Бетховен. Прошу. — объявил ведущий, после чего зал наполнился аплодисментами. — Ну всё, слушай. — Улбынулся Лань Сичень брату и сам уселся поудобнее, наблюдая за резкими, переходящими в плавные движениями рук пианиста. — Мгм. — Без энтузиазма ответил Лань Чжань и тоже отвернулся к сцене. Мальчик не любил такое большое количество людей, его пугали незнакомые личности, которые находились так близко к нему. Но сказать это своему брату он не решался. Да и тем более второй это прекрасно понимает. Оставалось только терпеть и стараться насладиться музыкой. Лань Сичень тоже играл эту сонату, но уже в более взрослом возрасте. Новое поколение и вправду восхитительно. Играть так профессионально уже в восемь лет. Похвально. Конечно же Лань Сичень понимал, что некоторые помарки были. Он слышал их, хоть и были они едва заметны, но опять же, для ребенка это очень сложно исполнить. — Я, кстати, больше люблю первую часть. — Шепнул Лань Хуань брату по окончании номера. — Я тоже. Именно если ты играешь. — А-Чжань отвечал со всей серьезностью, на что у Сиченя невольно вырвался добрый смешок. У Лань Чжаня щеки налились розовым румянцем. — Значит буду играть её почаще для тебя. – Ответил тот с улыбкой. Время летело ни быстро, ни медленно. Лань Чжань слушал выступления также внимательно как и его брат. «Второй участник» «Третий» «Пятый» «Одиннадцатый» Моцарт, Рахманинов, Чайковский… Сонаты, этюды, вальсы. Многие произведения А-Чжань узнавал, так как его брат часто играл их, готовясь к экзамену по фортепиано. Лань Сичень же просто сиял от счастья. Если гуцинь воздействует как успокоительное на этих двоих, то на Сиченя фортепиано видимо наоборот, как кофе с утра для обычного смертного. Лань Чжань был рад, что его брат в хорошем расположении духа, хоть и не показывал этого.