Самум

***

Комната спазматически вздрагивает, морщится и мнётся, как глотка утопленника, как рвотный позыв. На стыках кафеля цветут, вибрируя анаглифом, фракталы всех оттенков чёрного. Красиво — не оторваться. И жутко. Его постепенно теряющий силу токсин смешивается с аркэмскими транквилизаторами в крови в изумительный, непредсказуемый по эффекту коктейль, превращающий фобии в навязчивые, вязкие видения на грани между явью и сном. Смутная тревога постоянно давит откуда-то на затылок, из стен, снаружи, извне. Чёрный человек знает, где он. Чёрный человек из песков. Песочный. Песочный человек. В его пустыне растут ядовитые, ярко-лазоревые маки. Если он насыплет свой песок тебе в глаза — ты не уснёшь. Ты ослепнешь. Пощёчина хлёстко вырывает его в реальность. — На кого ты работаешь? Резиновая дубинка жёстко влетает по боку — боль! — ныряет в сознание ножом, рвущим бесчувственную пелену. Две пары чёрных армейских ботинок, если, отдышавшись, поднять по ним взгляд, превращаются в двух дюжих силовиков в униформе. Один с противным чавканьем жуёт жвачку. Хорошие копы — плохие копы. Какая же банальщина, Гордон. Так уже давно никто не работает. Только не в этом месте… — Ты чё, Падди? Оглох? Удар по лицу. Слизистая рвётся изнутри, лопнув о зубы. Медное трогает за язык, текучее, с солоноватым вкусом. Плотный кокон смирительной рубашки не даёт сопротивляться, не даёт даже толком сохранять равновесие, и удержать торс вертикально удаётся, лишь шире разведя колени вдоль пола. Он перед ними беспомощен. Безоружен. Отыгрываться на слабом — удел имбецилов, тупая, военная злоба. Подняв отяжелевшую голову со спутанными волосами, Крейн только смотрит на них по очереди — насмешливо, исподлобья. Одинаковые, как Чип и Дейл. — В молчанку решил поиграть? Ты ведь горазд был работать языком, доктор, а? — Дейл больно стискивает его за щёки — будущая синева гематом под рёбрами острых скул. — Глянь на него, какой красавчик. Губы сладкие, как у девки. Он сплёвывает на пол скопившуюся слюну. Наклоняется ближе, вплотную. — Думаешь, с тобой здесь нянчиться будут? Ты кем себя возомнил? Глаз у Дейла три — о нет, они просто движутся — четыре — а вот и снова три. Это его усы или брови?.. Панели потолка позади него снова цветут побегами плесени, псилоцибиновым мхом, чернильным мицелием мрака. За этими стенами кто-то, кого Крейн не видит — но кто сам видит абсолютно всё: все тайны, все секреты, все страхи... Зрачки Наблюдателя — прожектора, пятна люминесцентного света. Выжигают в его радужках голубизну — слишком ярко. Крейн плавится, Крейн уплывает взглядом под свод собственного черепа, бесконтрольно полуопуская веки. — Пугало… — сведённые дрожью зубы по крови стискивают слоги. — Пугало… — Пугалом хочешь стать? — Дейл, рывком отпуская его, хрипло смеётся. — Это я тебе устрою, ещё спасибо скажешь. Я тебя так разукрашу, что ты больше никогда мешок свой не снимешь! Понял?! Твёрдый носок ботинка бьёт его с маху в живот. Перехватывает дыхание, резко подпирает тошнота. Трескается стена, осколками падает кафель, зудя, моргает свет. Крейн со стоном сгибается пополам, капая на пол тёмно-красным. Они этого не видят. Не видят. А он видит. — Кто ты без своего зелья, мм? Уёбок. Ещё один удар приходится по лицу, следующий — в пах. Его безответность и собственная безнаказанность только заводят бойцов. Они всегда завидовали таким, как он. Завидуют даже сейчас — его успеху, карьере, деньгам, его породистой красоте. Теперь они хотят — и могут — растоптать его. Опустить до себя. Уничтожить. И их некому остановить. Кроме разве что… Звякает пряжка — Чип выстёгивает ремень из шлёвок тактических брюк. Обойдя Крейна сзади, в одно сладострастное движение накидывает поперёк его горла, затягивает через его нелепое, связанное по рукам сопротивление, словно упряжь на строптивом жеребце. Округлый конец полицейской дубинки Дейла вздёргивает губу, насильно разделяет зубы. Крейн с отвращением ищет, куда уйти от этого грязного вкуса, но лишь скользко шарит языком по её горькой резине. — Тут есть много парней, которым ты досадил, — злорадно ухмыляется Дейл, с интересом глядя, как ствол начинает мокро блестеть от слюны. — Они будут очень рады видеть тебя в общей палате, док... Знаешь, что они сделают с тобой, когда таким увидят? С этим твоим блядским рабочим ртом? Нет? Давай я тебе покажу? Чтобы ты понимал, чего ждать, м? Слышится шорох ткани — Дейл расстёгивает ширинку. Крейн дёргается в хватке Чипа, но напрасно. Вздрагивают стены, тонкой струйкой сыплется пыль. Широко раскрытыми глазами Джонатан затравленно косится в угол у двери. Шёпот — как шелест песка под чешуёй монстра. Впусти её. Впусти меня. Впусти Пустыню. Впусти пустыню впусти пусты нювпу стыни тиню впусти — — Только вздумай кусаться, — низким, посторонним голосом вплетается в это эхо предупреждение Чипа над ухом, — и я затяну его намертво, усёк? Всадник без головы всегда берёт голову с собой, когда садится на лошадь. Чтобы голова не выпала из мешка, его нужно завязать. Чип фамильярно-нежно похлопывает Крейна по щеке, когда Дейл вынимает из штанов уже стоящий член. Зубы сводит судорогой отрицания, и Крейн порывается хотя бы отползти, если не встать, лихорадочно елозя коленями по полу. Носок ботинка сразу ощутимо даёт под зад — чтобы не рыпался. — Упрямиться будешь?! Тугое, злое уверенно стягивает за шею. Фракталы расцвечиваются мелкой радугой гипоксии. Каждый вдох начинает даваться с трудом. Сипя, Крейн бешено закидывает голову назад. Руки, если бы он мог хотя бы освободить руки… но больнично-серые длинные рукава, крест-накрест обмотавшие тело, накрепко стискивают грудную клетку, не оставляя последнему воздуху места. Скоро Всадник их всех заберёт. Всадник на вороном коне. Они не слышат его, но он слышит. Песочные часы идут за стеной всё быстрее. Тик-так. Тик-так-цок-клоц-клац-клоц. конь бежит, земля дрожит

из ушей дым столбом валит

из ноздрей пламя

…Чип грубо берёт его под челюсть, сдавливая с силой, словно собираясь скормить животному лекарство. От боли Джонатан всё-таки раскрывает рот. Чужой член тут же касается губ и проскальзывает к глотке по языку — мерзотнее эндотрахеальной трубки. Тёплое. Толстое. Нечем дышать. Совсем нечем дышать. Но Крейн не боится задохнуться. У него другой страх. Крейн боится, что ничего не выйдет. Тогда Песочный человек придёт, чтобы его наказать. И это будет хуже, намного хуже. Чип крепко держит его одной рукой за ошейник, другой — за волосы на макушке, не позволяя ни вывернуться, ни отстраниться. Наблюдает возбуждённо за рваными толчками напарника, довольно и злобно смеясь. Член на каждом движении задевает изнутри разбитую щёку — ритмичные, острые вспышки боли. Отвращение то и дело сокращает диафрагму против воли, заставляя тело поминутно скручиваться в терпких спазмах, идущих от живота. Из-под длинных, плотно сжатых ресниц Крейна скатывается по ссаженной скуле рефлекторная слеза. Кто-то же должен видеть всё это безумие… Персонал лечебницы? Камеры наблюдения? Охрана? Чёрта с два. Просто всем наплевать. Крейн конвульсивно впивается ногтями в собственные бока сквозь два слоя ткани, обхватив ноющие от побоев рёбра — объятие, подаренное свыше. Нет. Нет. Уйди, Джонатан, просто уйди. Уйти. Отрешиться. Покинуть пределы. Доктора Крейна сейчас нет. Когда он вернётся… они все будут задыхаться. Вот только уйти не дают — спустя полминуты, едва лишь нехватка кислорода уже соблазняет соскользнуть во тьму, что милосерднее реальности, Дейл резко вынимает член. Судорожно вдохнув, Крейн тут же заходится мучительным кашлем, тяжело дыша и давясь вязкой, солёной от крови слюной. Чип за волосы рвёт его голову назад. Потолочные лампы размываются, лучисто преломляются сквозь слёзы. — На кого ты работаешь?! На плохо выбритой, квадратной роже копа — животная агрессия, мстительность, алчность и похоть. Вот оно, истинное лицо готэмского правосудия. Ха. — На Песочного… — насмешливо хрипит Джонатан. — На Песочного… человека. Он улыбается, обнажая зубы под ярким пятном докрасна растёртых, влажных от слюны губ. Бледный и избитый, смотрит на своих мучителей воспалёнными, пугающе ясными глазами — с превосходством. Всё ещё с превосходством. Дейл скалится. Глухо рычит, когда с силой бьёт его по лицу. Крейн успевает сделать всего один быстрый вдох, прежде чем горло безжалостно стягивает тугим рывком, а член снова оказывается у него во рту, упираясь точно под мягкое нёбо, по новой запуская адскому маятнику шестерню — внутрь, внутрь, внутрь. Где-то по трубам там, внизу, течёт, подступает неизбежное, долгожданное. Осталось потерпеть ещё совсем немного. Он станет Хозяином этого места. Он поставит их всех на колени. Слишком поздно. Это не остановить.

…БАМ!!!

БАММ!!! БАМММ!!!

Взрывы бьют где-то глубоко под землёй, так, что содрогается пол — один за другим, один за другим, горячими струями срывая крышки канализационных люков, взметаясь фонтанами туманной, ядовито-горькой, молочной белизны. Фейерверк ужаса, судорога удовольствия — кончилось. Кончилось. Получилось. Свет гаснет, через секунды перекидываясь в алый полумрак аварийного освещения. Стены — стремительно осыпающийся, страшный, зыбучий песок. Решётки двери открываются с отрывистым сигнальным лязгом. Копы успевают лишь растерянно обернуться. Черепа с размаху сталкиваются друг с другом — хруст. Цок. Клоц. Клац. Копыта округло перебирают по бетону. Слышатся шаги заполнивших комнату людей. Щёлкает лезвие. Прекрасные звуки. А потом появляется он. Песочный Человек, ведущий в поводу вороную кобылу. Он пришёл из Великой Пустыни. Той, где раскинулись бескрайние барханы чёрного вулканического песка — мерцающая стеклянная пыль. И смертоносный, чудовищный самум поднимается за его спиной. Кто-то из подручных режет ремни, стягивающие руки Крейна, и он с наслаждением падает на четвереньки, чувствуя наконец твёрдую опору, разминая затёкшие плечи и кисти. Сделав шаг ближе, Ра’с аль Гул проводит по его спутанным кудрям ладонью, затянутой в перчатку, обращает к себе его лицо, и это почти отеческий жест. — Твоё время пришло, Пугало, — мягко говорит он сквозь респиратор. — Поднимайся. Едкий, тлетворный пар заволакивает окна снаружи. С улицы доносятся панические крики. За стеной снова слышится грохот — раскаты приближающегося триумфа. Симфония хаоса, воздаяние за грехи. Дело его рук. Они заслужили это. Здесь больше нечего спасать. Этот гнилой город обречён. Нэрроуз пал первым — так, как и должен был. Где Готэм зародился — там же он встретит конец. Пугало медленно встаёт с колен, поводит лопатками, и путы смирительной рубашки падают к его ногам. Тыльной стороной ладони он утирает истерзанный рот. Берёт поднесённую ему мятую холщовую маску. Повернувшись к нервно гарцующей кобыле, оглаживает её по длинной, угольно-чёрной морде — горячее дыхание вырывается из её ноздрей. В его нездешних глазах разгорается льдистая синева цвета гималайских маков. И настоящая улыбка трогает его губы в крови. Потому что кошмары. Наконец-то. Обретают. Плоть.

***