Надорский пирог

— Могу я узнать, юноша, — вкрадчивый голос Алвы и твёрдый подбородок на плече заставили Ричарда вздрогнуть, — что вы собираетесь делать с этими сомнительными фруктами? — Это надорские яблоки! — возмущенным тоном воскликнул он, встряхивая миску. — Отборные! Яблоки перекатились внутри со стуком, развернулись румяными бочками. Алва выловил одно и покрутил в руке с явным сомнением. — Вы не любите яблоки, эр Рокэ? — подбородок всё ещё упирался в плечо, волосы щекотали шею, и Ричарду было неудобно, но отстраниться он не решался. — Виноград, — категорично заявил Алва и бросил яблоко обратно, — апельсин, гранат… груша, на худой конец, она прекрасно сочетается с белым вином и сыром. Но вот это вот, кислое и твёрдое? Это не фрукт, это недоразумение. Годится только, чтобы фаршировать гусей и поросят. Ричард собирался обидеться, на самом деле, он набрал в лёгкие воздуха… и выдохнул, потому что Алва теперь прижимался к нему не только подбородком. Спиной Ричард чувствовал его твёрдую грудь, а руки, те самые, с изящными кистями, с длинными ловкими пальцами, которые так красиво обхватывали ручку джезвы, что у Ричарда каждый раз что-то сжималось в сердце, — эти руки легли ему на плечи, и все гневные слова куда-то испарились. — И поросят тоже, — сказал Ричард пересохшими губами. — Но мы не подаём мясо. — Надо же! — едко восхитился Алва. — Я рад, что вы наконец заметили! Это шаддийная, а не ресторан Ариго. И яблоки в шадди мы тоже добавлять не будем. И сидр варить. И что там ещё? — он небрежно щёлкнул пальцами. — Пирог! — Что? — Пирог, эр Рокэ, — терпеливо повторил Ричард. — К шадди. Надорский яблочный пирог. Алва за его спиной замер. Наверняка задумчиво прищурился — Ричард хорошо знал этот его прищур, так же он смотрел тогда, в первый раз, когда дал ему в руки швабру: «Хотите здесь работать, юноша, сперва покажите, что умеете это делать». Ричард не хотел работать в шаддийной, не хотел работать у Алвы, но в кармане не осталось ни суана, жить было негде, даже написать матушке в Надор о своём позоре он не мог. — Продолжайте, Дикон. Алва отстранился — и Ричард почти расстроился, но «Дикон» вместо «юноша» означало, что тот слушал! — Это очень простой рецепт, — зачастил Ричард, — яйца, мука, сахар, яблоки, масло, немного сухарей… лучше крошку от печенья, я взял вчерашнее. И корица. Он выдохнул и покосился на Алву — эр Рокэ смотрел на миску с тестом, приподняв уголки губ, и выражение его лица разгадать не удавалось. Ричард на всякий случай тоже взглянул на тесто — тесто получилось как надо: правильного жёлтого оттенка, не слишком жидкое, не слишком густое. Он очень придирчиво выбирал яйца, чтобы были самые свежие, тщательно просеял муку и взбивал очень старательно, как показывал отец, потому что главный секрет надорского пирога — в правильно взбитых яйцах! Но Алве он это рассказывать не будет — эр Рокэ к еде относится равнодушно, кроме гранатов и шоколада, и в «Алвасете» посетители приходят за его особенным шадди. За тем самым шадди, к приготовлению которого Ричарда не подпускали. Он всё равно подглядывал — но так и не понял, в чём хитрость и как Алва, единожды посмотрев, угадывает, кому какой приготовить. Одним он предлагал со сливками, другим с перцем, корицей или каким-то хитрым багряноземельским орехом. Но из кухни Ричарда не выгоняли и продукты трогать не запрещали. А ему ужасно надоело протирать столики, разносить чашки, а потом их отмывать от помады и шаддийной гущи. Он, Ричард Окделл, ведь не для этого приехал в Олларию, у него была мечта, которую он твёрдо намеревался исполнить. Мечта, доставшаяся ему в наследство от отца вместе с потрёпанной тетрадью, исписанной особыми рецептами. И если он не может работать в ресторане Ариго… что ж, надорский пирог можно приготовить на любой кухне. Алва против обыкновения не ушёл, уселся на подоконник, обняв колено и наблюдал за тем, как Ричард смазывает противень маслом и посыпает крошками от печенья. Как чистит и режет яблоки на дольки. Как заливает сверху тестом, стараясь, чтобы вышло ровно. Под внимательным взглядом Алвы Ричард чувствовал себя словно на экзамене. Руки его подрагивали, когда он ставил противень в разогретую духовку. — Вы, кажется, знаете, что делаете, юноша, — с некоторым удивлением в голосе сказал Алва. — И сколько нам ждать? — Недолго, — накатила уверенность, то ли от неожиданной похвалы, то ли от такого знакомого запаха яблок и корицы. — Я как раз успею прибраться. А вы… можете сварить шадди. Это, пожалуй, было слишком дерзко, но Алва расхохотался и спрыгнул с подоконника, легко, как кот. — Так и быть, — заявил он потягиваясь. — Я дам вам шанс меня переубедить. Но только один. Если пирог окажется несъедобен… — …я выполню любое ваше желание! — Ричард отряхнул руки и упёр их в бока. — Вы их с успехом выполняете и без всяких пирогов, — Алва скривился. — Вот уж не знаю, в каких злодейских намерениях в отношении вашей персоны вы опять меня подозреваете. Но так и быть, если пирог окажется несъедобен, вы обещаете больше никогда и ни при каких обстоятельствах не обращаться ко мне в этой вашей замечательной провинциальной манере. Никаких эров! — Принимается, эр Рокэ! А если пирог вам понравится, вы выполните одно моё желание. — Боюсь даже представить, что способно сочинить ваше пылкое воображение. За чугунной заслонкой духовки пирог постепенно прогревался. Плита на кухне у Алвы была новомодная, с ажурными чугунными же подставками по бокам и четырьмя конфорками. Дома, в Надоре, они с отцом готовили на огромной старой плите, теперь Ричард боялся не рассчитать время и передержать пирог. Он убирал просыпанную муку и постоянно принюхивался. Но его недавняя дерзость усложнила задачу — к запаху теста и яблок теперь примешивался дразнящий аромат шадди. Ричард был уверен, что шадди терпеть не может. Северяне морисский орех не ценили и готовить его не умели, и потому зёрна к ним привозили какие попало, но Ричард это понял только здесь. Южане от шадди были без ума и заразили своей модой столицу. Южный шадди Ричарду сперва не понравился тоже — горький, злой напиток, от которого сердце готово выпрыгнуть из груди. Ричард не стеснялся его ругать, посматривая на посетителей «Алвасете» с плохо скрываемым презрением, но Алва неумолимо подсовывал ему чашку шадди каждое утро: «Чтобы проснулись наконец, юноша, и перестали пугать дам». И постепенно Ричард привык, а привыкнув, научился различать вкус. У шадди всегда был горьковатый вкус насмешки, но иногда к нему примешивалось что-то другое, неуловимое — жест, которым эр Рокэ пододвигал к нему чашку, наклон головы над гитарным грифом, пальцы, походя взъерошившие Ричарду волосы. Пена в джезве поднялась и опала. Ричард уловил нужную ноту в запахе и ринулся к духовке вынимать обжигающий противень. И торжествующе хмыкнул, увидев золотистую идеальную корочку. — Не радуйтесь так громко и не томите, — Алва поставил две чашки прямо на кухонный стол. За несколько месяцев, что Ричард жил в комнате над шаддийной, они никогда не делили трапезу. Алва целые дни проводил за стойкой, и Ричарду казалось, что тот питается только шадди — и вином, которое он неизменно доставал каждый вечер после закрытия. И вот они оказались друг напротив друга за кухонным столом — в этом было что-то неожиданно уютное, домашнее. Матушка, конечно, считала неуместным трапезничать на кухне, но отцу нравилось, когда сын первым пробует приготовленные им блюда. И только сейчас, ожидая вердикта Алвы с подпрыгивающими в груди сердцем, Ричард понял, почему. Алва отломил маленький кусочек и положил в рот с весьма скептическим видом. Ричард знал, что тот ощущает, так же верно, как если бы ел сам — сладкое с коричным привкусом тесто, мягкое и пышное. И вот весь скепсис испарился, Алва прикрыл глаза — значит, на язык попал кусочек яблока, кисловатая свежая нотка, и вкусы перемешались. Уголки изящного рта довольно приподнялись, кончик языка быстро слизнул с губы оставшиеся крошки. — Недурно, — остаток ломтя исчез очень быстро. — Всего лишь? — Ричарда затопила радость, и возмутиться не получилось. — Признайте же, что проиграли! — Я не распробовал, — Алва потянулся за вторым куском пирога. — И перестаньте настолько неприлично пялиться, так и подавиться можно. Пейте свой шадди, Дикон. Ричард спрятался за чашку и продолжил наблюдать украдкой — теперь эр Рокэ ел неторопливо и явно получал удовольствие. Смотреть на его губы было неловко, поэтому Ричард опять уставился на руки, бледные и изящные, с голубоватыми венами и узкими запястьями. Невыносимо хотелось потрогать выступающие костяшки — просто чтобы убедиться, что эти идеально вылепленные кисти тёплые и принадлежат живому человеку, а не гальтарской статуе. Они наверняка пахнут шадди. Ричард сглотнул и торопливо отставил чашку. Ему не следовало думать о руках Алвы, у него была цель, к которой он сегодня немного приблизится, если сумеет сосредоточиться. С пылающими ушами сосредоточиться получалось плохо. — Эр Рокэ, — начал он, и Алва замер с кусочком пирога в пальцах и вопросительно вскинул бровь, — вы же человек слова. Алва вздохнул и закатил глаза. — Признаю, пирог вышел отменный. В некоторых вещах вы не так безнадёжны, как мне казалось. Излагайте уже своё желание, юноша. — Сперва закройте глаза, — решительно заявил Ричард. Алва положил пирог на тарелку. — Надеюсь, я об этом не пожалею? — спросил он отчего-то весело, но глаза закрыл. Ричард встал — ему казалось, что просить о таком можно только стоя, и он, определённо, не смог бы вымолвить ни слова под насмешливым взглядом синих глаз. — Клянусь, вы не пожалеете, — сказал Ричард торжественно, и Алва приподнял лицо, словно пытаясь определить по голосу, где он находится. Ричард немедленно понял, что сглупил — таким он Алву ещё не видел. Опущенные ресницы придавали Алве удивительно умиротворённый вид, а резкая складка у губ добавляла горечи. — И долго мне ждать? Или это и было ваше желание? «Да», — чуть не ответил Ричард. — Эр Рокэ, разрешите мне… — Да? — голос Алвы вдруг смягчился, стал ниже и глубже — такой тон он приберегал для посетительниц. — …готовить на вашей кухне! — выпалил Ричард, тоже закрыв глаза и сжав кулаки, чтобы не совершить какую-нибудь глупость. — Вы не пожалеете! И посетителям понравится! Я умею не только пироги и не только с яблоками. Рулеты, плюшки, булочки… — Булочки, — очень разочарованным тоном перебил его Алва. — И это всё? — Почему всё? — Ричард распахнул глаза. — Можно ещё белки взбивать и попробовать пирожные, я быстро учусь. Он осёкся — Алва смотрел на него совершенно непонятным взглядом, и губы его самого подрагивали, а брови хмурились. — Кошки с вами, юноша, — резко сказал он, — распоряжайтесь духовкой как пожелаете, может, из этого и будет толк, но избавьте меня от подробностей ваших экономических планов. Алва стремительно поднялся — ножки стула с неприятным звуком проехались по плиткам пола — и быстрым шагом направился прочь из кухни. Ричард должен был обрадоваться — он ведь об этом и мечтал, но вкус у его маленькой победы оказался как у подгнившего яблока. Он беспомощно смотрел в удаляющуюся спину и пытался понять, отчего так внезапно испортилось настроение Алвы. Что он, Ричард, сделал неправильно? И почему его самого это настолько сильно задело? Проклятый кэналлиец, один из тех, по чьей вине разорившемуся отцу пришлось покинуть Олларию и расстаться с мечтой о собственной ресторации. Один из тех, кто довёл Эгмонта Окделла до болезни, а его семью — до бедности. Ричард не хотел от этого человека ничего и всё же был вынужден принять его помощь, жить в его доме, работать в его заведении, пить его шадди и слушать его гитару. Он ведь просто хотел приносить больше пользы и денег. Он хотел делать то, что умеет и… Ричард не додумал. Горло словно перехватило стальным обручем, и теперь он сжимался сильнее и сильнее, перекрывая дыхание. — Эр Рокэ, подождите! — он сорвал запачканный мукой фартук и ринулся следом. Ричард нагнал Алву у лестницы наверх, бездумно схватил за руку. Алва развернулся спиной к стене и нахмурился. — Вы неправильно поняли! — Да неужели? Ричард перевёл дыхание. Он был немного выше Алвы, но ему постоянно казалось, что это эр Рокэ смотрит на него сверху вниз. — Я не ради денег! То есть ради них тоже, но это не главное, — он осторожно сжал узкое запястье. — Вы думаете, я хочу уехать поскорее… — А вы не хотите? Я не поспеваю за причудливой траекторией ваших мыслей. И отпустите мою руку, будьте так любезны. Ваши умелые пальцы наверняка вам дороги. Алва потянул руку на себя, Ричард разжал пальцы, но не выпустил его, а лишь перехватил за ладонь — и она оказалась тёплой, твёрдой, с мозолями, точно такой, как он представлял себе. — Я хочу, — сказал он, облизнув губы, — остаться с вами. Готовить для вас. Было страшно — как прыгать с обрыва в озеро, помня о студёных ключах на дне. Как признаваться матушке, что порезал занавеску на рыцарский плащ. — Вас никто не гонит, — прохладно ответил Алва. — При условии, что вы не позволяете себе безумных выходок, последствия которых предсказать не в состоянии. Ричард его слышал будто через толстую стену — часть слов терялась вместе со смыслом сказанного. Зато он видел, как шевелятся губы, как бьётся жилка на виске и чувствовал, как подрагивает чужая ладонь в руке. Он провёл пальцем по этой ладони, а потом решился — и будь что будет, пусть Алва оттолкнёт его, ударит, выгонит, наконец! Он подался вперёд и прижался губами к его рту. И Алва действительно попытался его оттолкнуть, но потом его свободная рука каким-то образом оказалась в волосах у Ричарда, не позволяя отстраниться и сбежать. — Вы могли бы догадаться и раньше, юноша, — сердитым шёпотом заявил Алва и чувствительно прихватил зубами нижнюю губу. Ричард успел подумать только сущую глупость: «Как хорошо, что я снял фартук», а потом больше не думал ни о чём. Они целовались долго и жадно, не в силах оторваться друг от друга, притирались и прижимались, приводя одежду в полный беспорядок. Жилеты расстёгнулись словно сами собой, шейные платки соскользнули вниз — а Ричард даже не заметил, как это произошло. Он и не смотрел. Целоваться оказалось удобнее с закрытыми глазами, впитывая вкус чужих губ с оттенками шадди и яблочного пирога. Он путался пальцами в застёжках и складках ткани — хотелось добраться до обнажённой кожи под одеждой, чтобы убедиться, что Алва такой же тёплый везде. Провести языком по ключице и лизнуть ярёмную ямку, прикусить солоноватую кожу — Алва от такой вольности зашипел и впился жёсткими пальцами в бедро Ричарда, притягивая его ещё ближе. Где-то на самом краю слуха мелодично прозвенел колокольчик. — Какого ызарга принесло именно сейчас? — Алва уткнулся лбом в плечо Ричарда, и тот замер, пытаясь сообразить, что происходит. Твёрдая плоть, упирающаяся в его бедро, и его собственное ноющее естество этому отнюдь не способствовали. — Это посетители, эр Рокэ, — неуверенно предположил он. — Мы разве не закрыты? — Вы всё больше и больше удивляете сегодня, Дикон, — Алва усмехнулся, но в голосе не доставало привычной язвительности. — Усмирите своё нетерпение и выпустите меня. И приведите себя в порядок, если не собираетесь шокировать общество видом обнажённой груди. — Но я… но вы… — вся решимость пропала разом, остались только растерянность и смущение, затопившие Ричарда до самой макушки. — Позже, — тёплая ладонь скользнула по его щеке неожиданно ласково, а потом он вывернулся из объятий Ричарда и ушёл, на ходу застёгивая жилет. Ричард привалился спиной к стене, к тому самому месту, где только что был Рокэ, — он мысленно попробовал отбросить «эр», и это взволновало едва ли не больше, чем пальцы Алвы на его пояснице. Рокэ! Рокэ сказал «позже», значит, они непременно ещё объяснятся, значит, не кончено, значит… Он откинулся затылком на стену и закрыл глаза, пытаясь успокоиться, но тщетно. Сердце бешено колотилось в груди, а голову наполняли образы бесстыдные и сладкие. Из зала же доносились обрывки разговора. — …дивный аромат, господин Алва, вы приготовили нам сюрприз? — в высоком голосе посетительницы сквозили игривые нотки. — Не сегодня, сударыня, — ответил ей Алва, и Ричард вдруг обрадовался тому, что тот не хочет делиться с неизвестной дамой своим пирогом. — Этот дивный аромат пока лишь обещание. — Ах, какая жалость. Но тогда вы просто обязаны приготовить мне самый вкусный шадди, Рокэ. У женщины имя получалось так легко, что Ричарда снова кольнуло обидой, и чтобы не расстраиваться дальше, он заставил себя вернуться в кухню. Алва справится сам, но следовало убедиться, что у него за стойкой довольно чистой посуды и зёрен морисского ореха. Привычные заботы должны были отвлечь, но Ричард везде натыкался на напоминания об Алве — недопитый шадди на кухонном столе, запах пирога, лестница в задней части дома, на которую невозможно было теперь смотреть не краснея. И возбуждение никак не желало спадать полностью, сделав его неловким и рассеянным. Ричард ронял ложечки и тряпки, просыпал сахар, а потом чуть не перепутал его с солью. Алва никак его неуклюжесть не комментировал, и это тоже было слишком. Отсутствие привычных язвительных замечаний пугало, очень уж оно напоминало равнодушие. К вечеру взбудораженный Ричард окончательно запутался и, вместо того, чтобы прибираться в зале, сбежал в комнату, стоило только Алве запереть дверь шаддийной. Остаться там вдвоём с ним было совершенно невозможно. Ричард не знал, что сказать и что сделать, чтобы не выглядеть смешным и глупым, навязчивым мальчишкой. Но хотелось — до дрожи — повторить то, что было у лестницы, хотелось поцелуев и касаний, от которых кружилась голова. Но вдруг Алва передумал? Ричард умыл холодной водой пылающее лицо и упал на кровать, обняв подушку. Алва… Нет, Рокэ! — сейчас внизу, наверное, гасил лампы на столиках. Это тоже была обязанность Ричарда — менять скатерти и салфетки, убирать подвядшие цветы, выключать светильники, а пока он двигал стулья и протирал пол, Алва перебирал струны гитары. Вечера всегда были особенными — начиная с того самого первого дождливого и холодного весеннего дня, когда Алва притащил его, горевшего в лихорадке, в шаддийную. Тогда Ричард, кажется, ещё ненавидел его по-настоящему. Потому что не знал ничего. Он вскочил на ноги, потом сел обратно на кровать и опустил лицо в ладони. Но предаваться терзаниям дальше ему не позволили — стукнула дверь. — Вы, кажется, не очень рады меня видеть, Дикон? Ричард поднял голову. Рокэ остановился перед ним, пропуская сквозь пальцы синий шейный платок. Глаза у него казались совсем тёмными. — Я не знал, придёте вы или нет, — честно признался Ричард. Рокэ протянул руку и коснулся его скулы. — Вы имели возможность убедиться, что я держу слово. Молчание между ними стало почти осязаемым, и в сгустившейся тишине Ричард ясно услышал своё частое дыхание и резкий глубокий вдох Алвы, когда тот очертил пальцами линию его челюсти. — Я должен быть уверен, что это не помрачение вашего рассудка, необдуманный порыв, о котором вы пожалеете, Дикон. — Не пожалею, — твёрдо сказал Ричард, — и вам не позволю. — Тс-с-с, — Рокэ прижал ладонь к его губам, точно опасаясь слов, которые могли бы вырваться следом. — Я тебя услышал. Он позволил платку выскользнуть из пальцев — Ричард бездумно поймал его и сжал в кулаке, когда Рокэ мягко толкнул его в плечо, опрокидывая на спину. Он поддался, упал на покрывало, потянув Рокэ за собой. Было так же и одновременно иначе, словно ожидание переплавило лихорадочный жар неудовлетворённого желания во что-то другое, тягучее и глубокое, неодолимое. Рокэ никуда не торопился и Ричарду не позволял — раздевал медленно, прерываясь на долгие поцелуи, пока не оставил совсем обнажённым. Вкус пирога и шадди с его губ давно исчез, но Ричарду всё равно чудились знакомая кислинка и сладость, и корица. — Я тоже хочу вас трогать, — пожаловался он, и Рокэ коротко рассмеялся и прихватил губами его сосок, перекатил языком. — Р-рокэ! — Трогай. Рубашка оказалась стянута через голову, но уложить себя на кровать Рокэ не дал, прижал Ричарда бёдрами и снова принялся целовать. Ричард скользнул ладонями вверх по спине, накрыл лопатки — гладкая кожа местами неровно бугрилась. Рокэ замер под его руками, касаясь губами шеи, словно ждал вопроса — и ещё вчера, ещё утром Ричард бы непременно спросил! Но сейчас он только осторожно провёл пальцами вдоль шрамов и подумал: «Успеется». Он спросит завтра или когда представится случай, он посмотрит на эти шрамы, поцелует каждый — если Рокэ не будет против. — Прекратите думать, юноша, — Рокэ прикусил кожу под ухом. — Я могу решить, что тебе не нравится. — Это неправда, вы же знаете. Ричард развёл колени, обмирая от собственного бесстыдства, — ему хотелось убедить Рокэ окончательно, что он не отступит, он решил бесповоротно и готов ко всему, и другого способа ему не приходило в голову. Рокэ провёл рукой вниз, обхватил его возбуждённую, уже сочащуюся влагой плоть, перекатил в пальцах яички, погладил под ними и снова вернулся к члену. — И ты, и этот твой пирог, Дикон, — сказал он, скользя ладонью по всей длине вверх и вниз. — Где ты научился так беззастенчиво искушать? Я, впрочем, и до нашей встречи знал, что проклят… Ричард хотел возразить, но вместо слов вырвался только стон. — И что мне с тобой делать? Рокэ не нужны были ни ответы, ни возражения, но Ричард потянулся к его губам и одновременно требовательно подёргал за пояс штанов. Ричард не представлял, что может быть сразу так сладко и болезненно — ни в книгах, ни в чужих рассказах не было ничего о том, как чужой член входит в тело, распирая и заполняя. О том, каким беззащитным и бесконечно прекрасным становится лицо мужчины, когда он изливается внутрь желанного тела. И о том, как вспыхивает под веками белым и мир распадается на части, оставляя опустошённым, выброшенным волной наслаждения на сбитые простыни. — Я выполнил твоё желание, Дикон? — лениво говорит Рокэ. Голова его лежит на груди Ричарда, и тёмные локоны так приятно наматывать на пальцы. — А я ваше? Рокэ смеётся. — Утром, — сонно заявляет Ричард, — будут булочки. Вы любите булочки, Рокэ?