Непослушная кукла

Голова гудит. Сигма с трудом открывает глаза, и их слепит искусственным белым светом. Проморгавшись, он понимает, что лампа, стоящая на железном столе, целенаправленно светит ему в лицо, а его запястья, скованные наручниками, безвольно лежат на коленях. Всё тело ломит, и откуда-то сзади раздаётся ехидный голос: — Теперь ты готов к сотрудничеству? И Сигма тут же узнаёт его — именно этот человек заявился к нему в Казино и представился членом военной полиции. Дзёно Сайгику — тот, кто был отправлен правительством с вопиющим требованием закрыть Казино до обнаружения якобы скрывающихся в нём преступников из Агентства. Тот, кто не принял отказа и за мгновение убил двух охранников в его кабинете, выбил из рук звуковой пистолет, направив в лицо, после чего наступила темнота. И теперь он здесь. Видимо, в помещении для допросов, освещаемом только яркой настольной лампой, режущей глаза, скованный наручниками, ощущающий боль в запястьях и гудение глубоко в мозгу. Но… Как он мог проиграть? У них не было прав арестовывать его на независимой территории, они не могут выдвинуть обвинения, у них нет ничего и уж точно нет права удерживать его здесь. Сухость в горле и слабость в теле не позволяют повысить голос, лишь хрипло выдохнуть: — Отпустите меня, у вас нет… — Доказательств? Пальцы, обтянутые белой перчаткой, сдавливают за подбородок, и Сигма кривит губы, пытаясь отстраниться, видя, как слепящий глаза свет застит тёмная фигура, склоняющаяся к его лицу. Видит пугающую улыбку и плотно опущенные веки. — Будет достаточно твоего признания. И ты признаешься во всём, если хочешь жить. По спине бежит холод, но он должен сосредоточиться и не поддаваться. В конце концов, он достаточно юридически подкован и знает свои права. Признание, выбитое под пытками, не может считаться действительным, его просто хотят запугать. Дзёно вдруг усмехается, грубо скользя пальцами по его щеке: — Какое милое сердцебиение. Ты же не думаешь всерьёз о том, что у тебя есть какие-то права, которые бы я мог нарушить? — он неприятно оскаливается. — Прости, но тебе нужно быть человеком, чтобы их иметь. В груди больно сжимает от этих слов. — Хватит, я… — Ты буквально никто. У тебя нет ни прошлого, ни документов, ни права открывать рот. Ты мог быть кем-то только прячась в своей летающей конуре, — Дзёно ведёт пальцами к его уху, касаясь свисающей серёжки. — Но мы больше не в Казино. Для правительства Японии официально ты не существуешь, что, однако, не помешает ему приговорить тебя к смертной казни. Улавливаешь? Сигма пытается отстраниться, но его больно сжимают за мочку уха, с нескрываемым удовольствием перечисляя: — Пособничество терроризму, сопротивление при аресте, нелегальная деятельность… Тебе придётся постараться, чтобы смыть с себя эти обвинения. Я повторю последний раз: ты готов к сотрудничеству? Губы подрагивают, пока разум судорожно пытается найти выход. Его хотят запугать — разумеется, он это понимает, но как далеко этот ненормальный планирует зайти и как много ему позволят, закрыв глаза на превышение полномочий? Они находятся в допросной, значит, всё это официально — кто-то следит за этим? Взгляд выхватывает мигающую под потолком красную лампочку на небольшой круглой камере наблюдения. Происходящее записывают? Значит, с ним не сделают ничего, что не должно быть зафиксировано, ведь так? Просто нужно сосредоточиться и не сказать ничего лишнего — в конце концов они выпустят его из-за отсутствия доказательств, иначе не устраивали бы допрос, а сразу выдвинули обвинения. Сигма немного успокаивается, верящий в выстроенную логическую цепочку. Ему нужно лишь потерпеть и вскоре выйти отсюда. Вот и всё. Дзёно, нависая над ним, вновь усмехается, сжимая пальцами мочку уха, и одним резким движением вырывает из него серёжку. Тело окатывает всплеск боли, и вырывается сдавленный вскрик. — Чт… — Ты слишком задумался, так и не дав ответа, — он демонстрирует оторванную серёжку с попавшими на неё каплями крови. — Я позволил себе ускорить этот процесс. — Вы не… — Только не начинай говорить о правах, я же всё уже объяснил, — в его голосе начинает проступать раздражение. — Мне казалось, ты считаешь себя более умным и подкованным в этом вопросе. Тогда скажи, — он отбрасывает серёжку, и она звякает, ударяясь об пол. — Тем, кто держал тебя в рабстве, ты тоже рассказывал о своих правах? В голове тотчас вспыхивают раздирающе болезненные воспоминания, и дрожь проходит по всему телу. Откуда он— — Не волнуйся, — Дзёно пугающе улыбается. — Если ты продолжишь молчать, то всё, что делали с тобой в рабстве, покажется просто лёгкой разминкой. В конце концов, — он возвращает руку к его лицу, задевая пальцами сжатые губы. — Тебе же лучше, что тебя уже подготовили. Думаю, ты знаешь, что нужно сделать в первую очередь, чтобы заслужить благосклонность, ведь так? К горлу подступает удушающий ком, словно все те ощущения вновь вернулись с новой горечью, сковав всё тело — злость, ненависть и собственное бессилие. Нет, он не позволит этому снова произойти, он— — Как же мило ты сопротивляешся неизбежному, — Дзёно вздыхает, надавливая на подбородок, вынуждая приоткрыть рот. — Чем дольше ты это делаешь, тем больнее тебе будет. Впрочем, мне это только на руку. Голова горит, и Сигма дёргается, пытаясь избежать пальцев, что проталкивают ему в рот, с отчаянием понимая, что сопротивление с его стороны лишь окончательно развяжет этому психу руки, раз его и без того не смущает ни нарушаемая им процедура допроса, ни камера наблюдения. Что, чёрт возьми, делать? Кое-как увернувшись, он сдавленно выпаливает: — Да какое сотрудничество?! Я ничего не знаю об Агентстве. — Ну конечно, — Дзёно обхватывает его голову ладонями, заставляя смотреть на себя и не уворачиваться. — Но никого это не волнует. Уж тем более меня. Но я могу тебе помочь избежать высшего наказания, если ты будешь вести себя как подобает такой красивой послушной кукле, которой ты и являешься. Грудь прошивает ощутимой болью — словно что-то стеклянное вдребезги разбивается прямо в грудной клетке. Кукле? Сигма чувствует подступающую тошноту от вновь нахлынувших ещё более ярких картин из недолгого прошлого, где все только и делали что использовали его как вещь — его способность и его тело, как чёртову куклу, не относясь к нему как к человеку. И это вновь повторяется? Неужели он и правда возник из ничего, чтобы быть этим? Что он может теперь сделать, не имея путей отступления — скованный, загнанный в угол, дрожащий от отвращения в грубо держащих его ладонях. Нет, он не должен сдаваться, он должен думать — как ему выбраться? Что ему сделать? Он ещё может вернуться в Казино, а всё, что ему говорят сейчас — лишь умелое психологическое давление, у них нет доказательств, у них нет права— Его резко ударяют по лицу, и боль сводит челюсть, а во рту ощущается привкус крови. Дзёно со вздохом замечает: — Я же сказал прекратить слишком много думать. Впрочем, — он тут же гладит по щеке, куда только что нанёс удар, и это отдаётся ещё большей болью. — Можешь использовать на мне способность, чтобы узнать что хочешь. Тебе же интересно, не вру ли я том, что тебя ждёт? Сигма сплёвывает кровь, и, не долетая до пола, она пачкает его рукав. Применить дар? Но тогда все знания о плане Небожителей, которыми он обладает, могут быть украдены, и тогда он уже не сможет остаться непричастным. Его не отпустят. Всё это лишь уловка. Его даже не допрашивают согласно протоколу — им действительно плевать на его жизнь и его права. Как и всем в этом мире. Глаза неприятно щиплет от подступающих слёз. Бессильная злость — всё, что остаётся в его сознании. Если продолжит молчать — продолжатся и истязания. Если заговорит или применит способность — его могут убить или продолжить использовать в своих целях. Выходит, он в ловушке, из которой невозможно выбраться. И чем дольше он молчит, тем больше испытывает чужое терпение. Никто не придёт, чтобы его спасти. Он один в этом чёртовом мире, полном безнаказанного насилия — значит, он может лишь попытаться не усугблять его? Если всё, за что он мог сражаться, это Казино, в которое он может никогда больше не вернуться, если все только и делали, что обманывали и использовали его — может, хотя бы теперь он заслуживает наконец правды? Скривив губы, он поднимает скованные руки, обхватывая чужое запястье, чтобы применить способность, чтобы узнать, есть ли у него шанс выбраться отсюда живым. Свет окутывает разум, затем резко меркнет, и он видит кровь, проступающую из темноты, стекающую по железному столу, видит руки в белых перчатках, держащие нож, слышит смех, затем снова тьма и чей-то приглушённый голос, который кажется смутно знакомым: «Его дар не настолько ценен, чтобы держать его в особых условиях. У нас и без него есть действенные способы добывать из людей информацию». Потом голос, принадлежащий Дзёно: «Значит, вы либо казните, либо отдадите его мне, командир?» И после молчания: «Да. Задержи его, и он твой. Его дальнейшая судьба нас не интересует» Пальцы разжимаются, и руки бессильно падают обратно на колени. Значит, это правда? Его не выпустят отсюда, а всё происходящее — даже не настоящий допрос, а просто пытка ради извращённого удовольствия этого садиста, что с ухмылкой гладит его по лицу, медленно выдыхая: — Как я и думал, — и склоняется ближе, обдавая дыханием щёку. — Тебя давно сделали куклой, а значит, я лишь продолжу использовать тебя по назначению. Сигме мерзко от его близости, его слов, его чёртовых пальцев на своём лице. Он ощущает пустоту внутри, словно последний огонь погас, словно надежда, за которую он хватался эти три года, была мертва изначально. Его гладят по щеке, говоря слишком ласково, слишком неправдоподобно: — Тебе не стоит переживать. Ты ведь хотел обрести смысл существования? Я могу его тебе дать, — Дзёно с усмешкой скользит ладонью к его шее, плавно надавливая. — Теперь твой смысл — доставлять мне удовольствие. Ты же буквально создан, чтобы тобой обладали. К горлу подкатывает тошнота, дышать становится всё труднее. Мысли путаются, в глазах мутнеет. Что-то внутри ещё пытается противостоять захлестнувшему чувству отчаяния, и с губ срывается лишь беспомощное: — Нет, я… Его тут же рывком сбрасывают со стула на пол, крепко держа за горло, и ставят перед собой на колени. Всё тело ломит, в глазах мигают чёрные точки, а губы вздрагивают, хватая воздух. В ту же секунду прилетает пощёчина. — Ты можешь открыть рот только с одной целью. Неужели ты ещё не понял? Его держат за горло, сильнее сдавливая, и слезящимися глазами он видит, как расстёгивается армейский ремень напротив его лица. В голове гудит. Что он может сделать? Он не может физически противостоять обученному военному, как не мог противостоять тем, кто так же ставил его на колени в прошлом, но от кого ему в итоге чудом удалось сбежать. Но как сбежать теперь? Боль, обида и ужас застилают всё больше. Первые люди, что встретились ему в этой жизни среди бескрайней пустыни были жестокими и бесчеловечными. Таким станет и последний — неужели это всё, что он увидит, всё, для чего неизвестная ему сила облекла его в эту форму жизни, обрекая на нескончаемые страдания? Почему именно он? Хватка на горле ослабевает, и голос Дзёно вновь звучит до отвращения ласково: — Не бойся. Если ты будешь послушным, я помогу тебе выйти из этой комнаты. Ты же понял, что меня не интересуют твои признания. Но мне очень понравилось чувствовать твоё отчаяние, — он улыбается, неспешно расстёгивая ширинку. — Надеюсь, не нужно напоминать, что за попытку укусить меня я лишу тебя всех зубов? Сигма дёргается, едва способный стоять прямо. Колени начинают болеть от соприкосновения с кафельным полом через тонкую ткань брюк. Рука, удерживающая за горло, разжимается и скользит в волосы, на затылок. Дзёно обнажает возбуждённый член, придвигаясь вплотную и наталкивая на него губами. Сигма зажмуривается, пытаясь отвернуться, но его крепко удерживают, напоминая: — Я же просил быть послушным, куколка. Отчаяние и ужас от безвыходности происходящего отдаются мерзкой дрожью и оглушающим гулом в голове. Что ему делать, если, не подчинившись, он испытает лишь больше боли? Значит, это неотвратимо? Губы вздрагивают, медленно открываясь, пропуская член в рот. Отвратительные воспоминания обступают, словно он видит вновь лица тех, кто издевался над ним в прошлом, так же держа за затылок и избивая за любое неповиновение. Крепко зажмурившись, он пытается не думать — словно выйти из своего тела, отстраниться от солоноватого привкуса на языке, от грубых движений, которыми член проталкивают глубже, до самого горла. Скованные руки безвольно подрагивают, а щёки горят и покалывают от стекающих по ним слёз. Он пытается представить что-то за стенами этой комнаты, но видит лишь плотную серую тьму. Было бы лучше оставаться ей, никогда не обретая человеческой формы, никогда не знать, каково жить среди людей. Он создан для этого? Нет. Чей безумный воспалённый разум мог создать жизнь ради страдания? Он слышит довольный стон над собой, чувствует, как его гладят по голове, по щекам, растирая по ним подсыхающие слёзы. Слышит голос, полный удовлетворения: — Ты, должно быть, слишком красивый… Я исправлю это позже, — он останавливается, надавливая на затылок, вынуждая начать двигаться самостоятельно. — Ну же, не сдерживай слёз, я хочу слышать больше. Сигма не знает, сколько это продолжается. Он старается не думать о движениях своих губ и языка, когда его вынуждают делать это, и он помнит, что не должен задевать член зубами — привычное условие, которое быстро научишься соблюдать. Спустя время его отпускают, и он валится на пол, больно ударяясь виском о кафель. Перед глазами плывёт, и он не хочет их открывать, не хочет видеть отвратительную фигуру в свете лампы, возвышающуюся над ним, намеренную делать с ним что угодно. «Если ты будешь послушным, я помогу тебе выйти из этой комнаты» Но куда? В другую комнату, где с ним продолжат делать то же самое? Тело подрагивает, и он не может даже подняться, чувствуя боль, стыд и отвращение к самому себе. Мог ли он избежать этого? Мог ли быть сильнее, предусмотрительнее? Мог ли противиться до последнего, выбрав в итоге смерть? — Ты опять много думаешь. Его шлёпают по щеке и приподнимают за плечи. — Ещё слишком рано, чтобы отдыхать. Сигма едва может пошевелиться, ощущая, как его тело поднимают, словно он ничего не весит, и укладывают животом на стол, выставив впереди скованные руки. Ноги свешиваются, задевая пол, а в глаза ослепляюще светит лампа. У него нет сил обернуться или пытаться сопротивляться, причиняя себе лишь больше боли. Он чувствует прикосновения к своей спине, к пояснице — как задирают длинные полы его накидки, и что-то холодное прикасается к коже, скользнув под слои ткани. Он вздрагивает, понимая, что это лезвие. Он видел кровь, проступающую из темноты, стекающую по железному столу, видел руки в белых перчатках, держащие нож. Дзёно держит его за пояс, прижимаясь сзади, склоняясь к уху. — Слишком много одежды. Ты так боишься почувствовать себя обнажённым? Сигме мерзко от того, насколько откровенно этот человек упивается его болью, насколько точно он способен обнаруживать слабости и надавливать, вскрывая, точно нарывы. «У нас и без него есть действенные способы добывать из людей информацию» По спине бежит холод вслед за скользящим лезвием, распарывающим ткань, задевая кожу. Тяжело дыша, Сигма плотно сжимает зубы, жмурясь от яркого света лампы, предчувствуя боль, что будет куда сильнее лёгких порезов, остающихся на его коже. Слои одежды грубо распарывают, обнажая спину, и он чувствует прикосновения губ, скользящих между лопаток, ощущает, с каким нетерпением к нему прижимаются, как пропускают руку под животом, расстёгивая его брюки и рывком опуская их до колен. Предчувствие неизбежного — болезненное, бессильное. Ему хочется закричать, но голос хрипло срывается. На ухо шепчут: — Только не будь слишком громким, я хорошо тебя слышу. Тут же перед лицом возникает комок отрезанной ткани, и его грубо проталкивают в рот, почти до самого горла, заставляя обессиленно замычать. Тело подёргивается под чужим весом, и его кусают в плечо, собирая и натягивая разметавшиеся по спине волосы. Он слышит взмах лезвия с характерным скрипом — тут же отрезанные пряди осыпаются и щекочут кожу. — Тебе не стоило быть таким красивым. Дзёно откладывает нож, и, на миг приоткрыв глаза, Сигма видит сияющее лезвие напротив своего лица. Его скованные руки совсем близко к его рукояти, если бы он— Его тут же берут за шею, плотно сжимая, приподнимая к себе и шепча на ухо: — Хочешь попробовать вырваться? Ты же знаешь, что тебе будет только больнее. Если возьмёшься за нож, мне придётся надёжно спрятать его внутри. Другой рукой, сняв перчатку, Дзёно скользит ему между ног, стягивая бельё. Грубо оглаживает анус, с силой надавливая и проталкивая внутрь пальцы, царапая стенки и вызывая приглушённый комком ткани вскрик боли. — Ты такой мягкий внутри. Тебе нравится чувствовать себя таким? Мерзкий шёпот отдаётся дрожью по всему телу, словно змеи заползают в ушные раковины. Сигме трудно дышать, трудно хоть на миг отстраниться от происходящего — от тянущей боли внизу, от слепящего света, от чужих губ и зубов, оставляющих отметки на обнажённой коже. Если бы он мог прекратить своё существование, изначально и навечно лишённое цели и смысла. Если бы мог раствориться, вернувшись в ничто, из которого он появился. Если бы— Он тянется к ножу, обхватывая рукоять кончиками пальцев, направляя лезвие на свою грудь. Если бы он мог покончить с этим прямо сейчас— Но его грубо останавливают, отбрасывая нож в сторону, с силой прижимая щекой к столу. — Какой же ты предсказуемый. В глазах темнеет от боли, когда следом, освободив от пальцев, в него проталкивают член, не подготовив, лишь немного смочив слюной. Он слышит собственный сдавленный хрип где-то в гортани, отдающийся в ушах, ощущает стекающий по коже холодный пот, болезненный жар, пронизывающий каждую клетку. Ему не вырваться, не закончить это. Его жизнь, не имевшая смысла, никогда не принадлежала ему и не может принести даже избавления. Дзёно двигается отрывисто и грубо, и стол трясётся под ними: свет лампы шатается, ослепляющий даже через плотно сомкнутые веки. Сигме хочется выключить его вместе со всеми ощущениями и ничего не чувствовать. Его держат за бёдра, сдавливая до синяков, скользят пальцами к паху, больно сжимая мошонку и мягкий член. Что-то шепчут на ухо, но он больше не слышит из-за оглушающего гудения внутри собственной головы. Это длится, не прекращаясь, и время кажется бесконечным, заполненным лишь болью и безнадёжным отчаянием, пока наконец движения не становятся ещё более отрывистыми, пульсирующими, и внутренности обжигает мерзким липким жаром. Его медленно отпускают, стягивая со стола и укладывая обнажённой спиной на полу. Потолок кружится, в глазах мелькают пятна света. Пересохшее горло саднит, и изо рта наконец вынимают вымокший комок ткани. Гладят по щеке, задевая потрескавшиеся губы. Чужой насмешливый голос доходит будто из глубины: — Ну, теперь ты готов к сотрудничеству? Сигма пытается проморгаться, сфокусировав взгляд на чужом лице — на мерзкой улыбке, с которой его ласково заверяют: — Ты не умрёшь в этой комнате, — пальцы скользят по лицу, убирая налипшие пряди обстриженных волос. Затем плавно поворачивают его тело на бок. — У меня на тебя много планов. Уверен, они понравятся тебе не меньше, чем то, что с тобой было в прошлом. Боль и тошнота давят слишком сильно, не давая возможности пошевелиться — лишь с отвращением ощущать, как липко и горячо сперма стекает по его бёдрам. — Не волнуйся. Я же сказал, что дам тебе смысл жизни, — Дзёно бережно приподнимает за плечи, садясь рядом на полу, прижимая к себе, гладя по голове. — Я уверен, тебе понравится. Сигма чувствует опустошение, желая лишь прекратить это. Но что-то внутри вдруг замирает, когда ему на ухо вкрадчиво шепчут: — Теперь твой смысл — убить меня и сбежать, — Дзёно мягко усмехается, поглаживая за плечи и целуя в лоб. — Думаю, этого хватит на целую жизнь. Ведь так? Сквозь захлестнувшее отчаяние вдруг проступает нечто иное — неясная и столь обманчивая надежда вновь обрести свободу, в которую страшно поверить, но которую невозможно уже уничтожить.