Bereavement

Майлз окунул стопу в воду, проверяя температуру. Он отдернул её, когда горячий пар прожёг его плоть, словно клеймо. Несколько секунд он комично прыгал, сжимая ногу, как будто она падала. Когда покалывание утихло, он закрыл кран и насыпал английскую соль в ванну. Мышцы его болели так же, как и желудок, пульсируя от изнеможения и усталости. Он постукивал пальцами по полотенцу, пока ванна наполнялась водой, запах соли с ароматом лаванды массировал его напряженные плечи. Он повторил действия, сначала одной ногой, затем двумя. Теплая вода, балансирующая на грани со слишком теплой, заставила его мышцы напрячься, прежде чем вода выиграла битву, и они расслабились, как будто вздохнув. Он погрузился в воду всем телом, стойкие гравийки еще не растворившейся соли терлись о заднюю часть его икр и бедер, заставляя его расслабляюще мычать. Он согнул пальцы ног, как когда резко приземляешься на ноги, ослабляя боль из воспаленных частей тела. Взяв мыло, которое ему подарили где-то на Рождество, он намылил им мочалку и начал тереть шею. Мысли переходили к рискованной теме: Хоби. Он откинул голову назад, погрузив плечи в воду, и мыльная пена растеклась по ванне. Майлз подавил желание завизжать в свои влажные ладони, представляя, как вода, набранная руками Хоби, растекается по его спине, пока его ловкие пальцы вжимаются в его спину. В этот момент он совершенно забыл об их мелком споре, смытый волнами сильных ударов нежности, которые щекотали маленькие волоски на его коже.

***

¡Por dios! Вставай, mijo, вставай… Не оставляй меня! Майлз почувствовал, как чужие руки сжимают пространство между его шеей и плечами, тряся его тело до звезд над головой. Он отбросил руки и застонал, вытаращив глаза. — Я встал, — пробормотал он во сне, хватаясь за свое толстое одеяло, которого там не было. Потому что он заснул в ванне. В чертовой ванной. Рио упала на колени, и из ее легких вырвался дрожащий вздох облегчения. — Ты меня напугал, сынок, — она выпятила нижнюю губу, а он снова закрыл глаза, холодная вода пыталась вновь погрузить его в сон. — О, нет, я не позволю, — она обхватила большим и указательным пальцами его запястье, притягивая его к себе вместе с остальным телом. — Почему ты такой легкий? Я запросто могу удержать тебя на руках, — её голос звучал в дали, разум Майлза устал. Кости и кожа, раненные голодом, и необходимость снова закрыть глаза. Но он все еще мог разобрать ее тон, полный беспокойства и жалости, часть его ненавидела это. Он позволил ей подтащить его к раковине, прислонив к ней свое тело, а она начала вытирать полотенцем его мокрое тело. Он почувствовал, как полотенце застопорилось вокруг места на бедре, покрытого давно зажившими шрамами. Ему повезло, что он был Человеком-Пауком, и небольшие порезы и раны, которые он себе наносил, заживают после хорошего ночного отдыха. Ткань снова вернулась в действие, вытирая место от воды и двигаясь дальше. — Я не ребенок, mami — спорил он, пытаясь слабо вырвать полотенце из ее рук. Она выдернула его и толкнула Майлза обратно к холодной раковине. — Просто позволь мне сделать это… Мне жаль, что я ставлю тебя в неловкое положение, но я знаю, что не ошибаюсь, —Рио продолжила с того места, на котором остановилась, и закончила на его шее. Он заметил, что она все еще была в своем халате — симптомы недосыпа виднелись на коже, но она все еще светилась, как теплая лампа, и нежная сочная ухмылка просачивалась в ауру Майлза. — Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, да? — спросила она. Ямочки на её щеках проявились при легкой улыбке. Она встала на пальцы ног, вырастая, как цветок, и небрежно поцеловала его в щеку, а затем просунула его руки сквозь большую рубашку. Он кивнул и оделся, опираясь на плечо, потому что сонливость лишила его необходимых сил, чтобы стоять прямо. — Завтра утром, ты проснешься и vas a comer, — она снова схватила его за запястье и вытянула из ванны, как тряпичную куклу. Он хотел возразить, что она забыла выключить свет, но, словно прочитав его мысли, она побежала назад, чтобы щелкнуть выключателем, затем повела его к себе и … Он остановился. — Ложись, mijo, сегодня вечером я не позволю тебе уйти от меня. — Mami, что ты говорила, когда будила меня? — он перебил, включив свет, потому что в комнате было темно. Она вздрогнула, как будто ее ударили железом, и отпустила его руку. Она покачала головой, опустив глаза и брови, как будто ее душа поникла. — Я думала, ты снова совершишь какую-то глупость, детка, я испугалась. Ее трясущаяся спина, расширенные зрачки, скрежетание зубами — он был причиной. Это была его вина — потому что он безответственно травмировал свою семью видом своего умирающего тела. Он думал, что все прошло, раны исцелились и остались лишь шрамы, но по тому, как дрожал ее голос, он мог сказать, как она, должно быть, прокручивала ту ночь в голове, вспоминая как получала известия о смертях дяди Аарона и Джеффа. Майлз знал, что она напугана. Она не хотела оставаться одна, он был всей ее семьей, которая у нее осталась. — Оу, — он прохрипел, колени подкосились от шока, и он тяжело упал на ее кровать. Первое, что поразило его, был запах тяжелого одеколона и мускуса — это заставило его пошатнуться. Он вскочил, вскрикнув, как будто его ударили, и попятился от кровати. — Иди сюда, — она спокойно промычала, как будто ожидала такой реакции, и перенесла его вес на себя. Он был выше ее, но чувствовал себя в безопасности в ее объятиях, как будто она могла защитить его от чего угодно. — Она все еще пахнет им, — заявил он, вдыхая перемешанные запахи и обнимая ее крепче. — Я здесь не спала с тех пор… — она сделала паузу, сжимая его руку, как будто это могло бы закончить предложение. Но вместо этого она просто повела его обратно к кровати. Лежать здесь было неправильно — он словно ступал по шипам и адскому огню, каждое прикосновение к простыням вызывало ожог кожи там, где они соприкасались. Когда-то здесь лежал его отец, вероятно, уставший от работы и прижимающийся к маме. Рио вздрогнула, но вместо того, чтобы оттолкнуть его, она притянула его ближе и обняла, не оставляя мальчику и шанса на побег.

***

Майлз вышел из комнаты Рио, вырывая сон из спины потягиваниями. Тело предало его, приведя на кухню из всех возможных мест. Когда он пожелал доброго утра и придвинул один из стульев к кухонному столу, лицо Рио повеселело под скромным светом духовки. Она помешивала что-то в кастрюле и, когда кипящее масло обожгло её пальцы, она вскрикнула, прежде чем вернуть руку на место. — Добрый день, засоня. Я готовлю обед, хочешь? — спросила Рио, выключая огонь на плите. Желудок умолял — булькал и урчал, но Майлз игнорировал это. — Нет, mami, я собираюсь поесть позже, мы с Ганке пойдем в художественную комнату, — он проигнорировал ее тяжелый разочарованный вздох, и эта яма начала поглощать все хорошие чувства, с которыми он проснулся. Он рушил свои отношения с мамой, из-за простой еды. — Детка, я уже говорила вчера, что тебе нужно поесть. Я соскучилась по готовке для тебя, — она повернулась к нему лицом, опираясь руками на духовку. — Если ты не хочешь слушать меня как свою маму, выслушай меня как профессионала. Если ты продолжаешь так пренебрегать здоровьем, это может привести к летальному исходу! Она выплевывала слова, как будто они ранили ее изнутри. Слова, которые она пыталась выдавить из себя в течение нескольких дней. Майлз усмехнулся. — Как профессионала? Я никогда не просил об этом, я просто хочу, чтобы ты была здесь как моя мама, — он старался держать свой тон под контролем. Меньше всего ему хотелось снова с ней спорить, в прошлый раз было достаточно больно. Она лишь покачала головой и снова повернулась, полностью выключая газ. — Mijo, ты — все, что у меня осталось. Я не могу потерять тебя. Не потеряю, — она переложила все, что было в кастрюле, на тарелку, застеленную бумажными полотенцами, впитывающими масло, как замена ситечка. Салфетки желтели от масла и свисали вниз, Майлз отпрянул, потому что именно так он себя чувствовал. Усталый и тяжелый — тяжелый от боли, и бремени, и вины. — Потерять меня? Думаешь, я умру? Я здоров! Я в порядке! Перестань гиперопекать меня, мам, — узел в его груди затянулся, сжимая дыхание, как будто сама Рио давила на него. — Ты себя видел? Поначалу это беспокоило, но теперь тут нечего отрицать. Майлз. У тебя. Расстройство. Пищевого. Поведения! — она сжимала еду в ком бумажными салфетками, а каждое слово подчеркивалось хлюпаньем, доносившимся из тарелки. Было такое ощущение, будто его облили прямо из чаши, переполненной водой со льдом. — Что? Что! Ничего подобного! — его сердце выпрыгнуло из груди, каждый удар все сильнее давил на узел, образовавшийся прямо над легкими. — Мне придется стать детективом, чтобы доказать, что ты врешь, сын? Одежда на тебе болтается, жвачку жуешь, как будто ее там неограниченное количество… — Остановись, — умолял он, вжимая уши в плечи. Узел больше не был узлом, это был беспорядок. Огромный, хаотичный и запутанный. Его запястья коснулись кухонного мрамора, он встал и направился к своей комнате. — Майлз, я еще не закончила, пожалуйста! Я просто… я твоя мама. Он проигнорировал ее отчаянную мольбу. Он хотел, чтобы она знала, что это не ее вина, ничего из этого не было её виной. Только его. Он был паршивцем, эгоистичным, никчемным паршивцем, который не мог засунуть еду в горло и проглотить, позже не втыкая зубную щетку в глотку, чтобы его вырвало. — Если ты моя mami, то перестань во мне сомневаться, — он разозлился, хлопнув за собой дверью. Тогда Майлз засмеялся, потому что было забавно, что он всегда оказывался в самом низу, когда хлопал дверью и запирался в своей комнате, не позволяя никому войти. Он игнорировал ее отчаянные мольбы у своей запертой двери, открывая окно и не задумываясь. У него не было веб-шутеров, поэтому он просто высунул ноги к стене здания и надеялся на лучшее. В ту секунду, когда его ноги коснулись твердой земли, он освободился, убегая и убегая. Он понятия не имел, куда пойдет, он просто знал, что подальше отсюда.

***

Майлз приходил в школу или, в частности, в художественный класс, когда у него были силы. Он любил работать с углем. Это было грязно и рискованно. Прилив адреналина, вызванный страхом испортить произведение искусства одним резким чихом или неловкостью, заставлял его всегда возвращаться к заброшенному мольберту. Он грубо подтолкнул карандаш к бумаге, скользя им вниз, пока кончик не сломался. Он переключил свой плейлист — шугейз стал жанром, подходящим для его настроения. Аккорды прожигали его тупой болью, позволяя ему сосредоточиться на чем угодно, кроме всей этой ситуации. Его мама, его папа, Человек-паук, Хоби, Питер, Мигель и так далее, и так далее, и так далее. Он взял ластик и слегка потер участки, создавая освещение в произведении. В голове у него было мутно — он даже не мог понять, что рисует, но знал, что это, должно быть, что-то великое, судя по дурацкой улыбке, которая расцветала на его усталом лице. — Чувак. Надо было прийти сюда в первую очередь, — откуда-то сзади выскочил Ганке и Майлз подпрыгнул, выронив ластик из липких рук. Он поставил музыку на паузу, но наушники не снял. — Братан, ты же знаешь, что не надо так подходить ко мне сзади. В любом случае, что случилось? Я занят. — Ну конечно занят, — сухо поддразнил Ганке, садясь на табуретку прямо перед ним. Он вытер пот, который начал выступать у него на лбу, и фыркнул — Майлз понял, что он бежал, потому что в такую холодную погоду можно было вспотеть, только напрягаясь. Майлз был раздражен, и он был уверен, что Ганке тоже это заметил, глядя на его нахмуренное лицо. — Мисс Рио позвонила мне и сказала, что разволновалась, когда после выламывания двери тебя не оказалось в комнате, — Ганке опустил голову, глотнув еще больше воздуха. — Серьезно? — он снова сосредоточил свое внимание на холсте, не обращая внимания на тяжелый взгляд Ганке, щелкавшего языком. — Может ты, я не знаю, перестанешь быть мудаком? Она была в ужасе. По сути, мне пришлось чекнуть все места, где мы когда-либо были вместе, она чуть не вызвала полицию, — глаза Ганке сузились, еще больше разозлив Майлза. Было что-то, что он не мог описать, что всегда контролировало его эмоции. А в последнее время он использовал кнопку «злость», так часто, будто получал за это деньги. — О, мне жаль, что ты решил искать меня, хотя я тебя об этом не просил! Мне не нужно, чтобы вы оба обращались со мной как с маленьким ребенком, я, блять, не собираюсь в окно прыгать, — он вскинул руки вверх. — Остановись, Майлз, серьезно. Я знаю, что что-то не так, ты не должен держать это в себе, — Ганке стукнул ногой по табуретке, поправляя шапку на голове. — Все, блять, в порядке! Это ты остановись, все вы просто остановитесь, просто отвалите и оставьте меня в покое. Мне придется проходить через это каждый день? Вы собираетесь меня пытать, пока я не умру? Ты хочешь, чтобы я умер, вот в чем дело?! — закричал Майлз на грани, отводя взгляд от Ганке. Ганке молчал, казалось, ошеломленный или уставший, Майлза это не заботило. — Скажи маме, что со мной все в порядке. Я зайду позже, ладно? Теперь уходи, — и он нажал кнопку воспроизведения на своем телефоне, соотнося слова Ганке с жалобными строчками, играющими в его наушниках.

***

Как и было обещано, он пришел к Ганке, когда завершил свое пребывание в пыльной художественной комнате и вечеринку самобичевания, но был остановлен холодным приемом и горьким взглядом в его сторону. Он схватил куртку и побежал, решив, что так лучше и он не заслуживает обеспокоенных взглядов и вопросов друзей. Мир был против него, или Человека-Паука, потому что в ту секунду, когда он позволил своему разуму ускользнуть, унесенный сбивающим потоком ледяного бриза и бессмысленной прогулкой, тот отрикошетил от пальцев ног и вернулся обратно в тело. Он чувствовал, как электричество стремительно распространяется по его жилам — живое, как муравьи, потому что среди десятков человек, которым было куда пойти, — эти два человека — те, которых он хотел видеть меньше всего. Питер и Мигель. Бывшая фигура отца и психопат. Они еще не видели его, разбираясь с часами, и он с надеждой подумал, что, может быть, они пришли сюда с миссией, а затем уйдут, оставят его в покое, позволят ему валяться в одиночестве, не насмехаясь в конце концов. Но все мысли были разбиты вдребезги, когда его глаза встретились с глазами Мигеля, острыми и каштановыми, теми самыми, что олицетворяли смерть и власть в его лице. За ними следует запах пота, отчаяния и насилия. Майлз почувствовал, как дрожь пробежала по его спине, его чувства кричали: «ОПАСНОСТЬ!», а затем он ушел. Он бежал и уклонялся от рук и сумок, словно мрачный жнец махал за ним острой косой. Он уловил позади себя голос Питера, но не остановился, чтобы выслушать. Он не позволит им тыкать его лицо в то, насколько он был ошибкой, то, что он был всего лишь неудачником и должен был умереть много лет назад. На нем не было ни костюма, ни веб-шутеров, поэтому он мог полагаться только на свои ноги. Двое других оказались не такими неудачливыми: они были одеты в свои костюмы с веб-шутерами. Он почувствовал, как мимо его уха пронеслась паутина, и закричал, резко и сильно от страха. И снова возник узел, формирующийся и утолщающийся в его груди, заставляя его и без того перегруженные легкие паниковать, требуя все больше и больше воздуха. Его ноги подкосились и устали, и он прислонился к стене, украшенной граффити, его глаза были выпучены, головокружение, метало его мир из стороны в сторону. Он услышал, как их голоса приближаются, и приглушил громкое пение своего прерывистого дыхания, чтобы прислушаться. — Да стой ты! Он напу– — ¡Puta madre! Мы не можем откладывать это… — Мигель, дай мне поговорить с ним сначала… Зубы стучали, в горле пересохло, а на языке появился привкус металла. Воздух превратил его внутренности в леденцы, заставив его тереть участки кожи, не прикрытые толстой курткой, чтобы согреться. Но это не сработало, ему всегда было холодно. — Приятель? О, классные локоны, — Питер повернул за угол, чтобы посмотреть на него. Питер, тот, кому он доверял и впускал в сердце, когда его отношения с отцом были на дне. Паук, который научил его тому, что значит быть героем, — тот самый, который позволил его отцу умереть ради «высшего блага». — Заткнись нахер, ты не можешь меня так называть, — прошипел он, наслаждаясь выражением, мелькнувшим на лице Питера. Это была лишь часть того, что он чувствовал, того, что тот заставлял его чувствовать. Затем кайф прошел, оставив его дрожать и бояться думать о том, что если. Например, что, если бы он и Мигель вернулись, чтобы закончить начатое? Убить его или, что еще хуже, его маму. — Прости, эм, Майлз. Можешь расслабиться, мы не причиним тебе вреда, — Питер тяжело вздохнул, повторяя позу Майлза, и прижался спиной к стене. Майлз отшатнулся, его ноги тряслись, как у новорожденного. — Ошибаешься, если думаешь, что я просто тебе поверю. — Я знаю. И я в этом виноват! Просто дай пару минут. Какая-то его часть чувствовала, что на него оказывают давление, чтобы он сказал «да». Мигель был прямо за углом, когти и сильное телосложение могли бы его сломать, будь прокляты паучьи способности. — Окей, — он резко выплюнул это слово, не оставляя Питеру и надежды на мысль, что разговор будет легким. Он видел, как тот возился со своим пушистым халатом, материал которого был изношен и местами порван. — Ты же знаешь, что ты мой первый ребенок, да? — и нет, не эта ерунда. Это было не то, что он хотел услышать. — Ты точно не обращался со мной подобно этому, — он рыкнул, надеясь, что небольшого оскорбления будет достаточно, чтобы заставить Питера согнуться от боли и молить прощения. — Знаю, знаю. Я провожу каждую ночь, думая о том, что мне следовало сделать, как я должен был тебе помочь. —Быть рядом было бы славно, знаешь? Знаешь ли вы, ребята, оставили меня одного на год — могли бы прийти. Но. Вы. Не. Пришли. — Майлз, вот в чем дело! Я бы пришел, если мог. Поверь, мне так хотелось, но Мигель хотел, чтобы мы держались подальше! — А если бы Мигель сказал тебе пристрелить меня, ты бы и это сделал? И вообще, почему ты до сих пор дружишь с ним, как будто вы, ребята, приятели приятели? Он убил моего отца! Ты взрослый человек, Питер. Я звал тебя на помощь, когда он прижимал меня к этому поезду. Ты был мне нужен, чувак. — Я подвел тебя, и я не могу найти оправданий, Майлз. Я бы никогда не причинил тебе вреда намеренно, я думал, что спасаю тебя, оставаясь в стороне! — Но ты не спасал, Питер! Не спасал. Боже, я думал, что никогда больше не увижу вас всех! Я собирался поехать в гребаный Принстон только для того, чтобы получить шанс изучить то, что у вас было как на ладони. Разница между тобой и Гвен в том, что она все равно пришла ко мне, а ты нет. Он стиснул зубы, врезался кончиками пальцев в стену, чтобы заземлить себя, чтобы волны тошноты и боли не смыли его и не простили Питера, как он сделал в больнице. — Я знаю, насколько я ошибался в том, что сделал, Майлз. Мне жаль, что меня там не было, мне жаль, что я предал тебя, мне жаль, что я не смог остановить то, что делал Мигель, мне жаль, что я не смог быть тем, на кого ты мог бы равняться! Майлз сделал паузу, повторяя слова взад и вперед в поисках чего-то, на что можно было бы наброситься или объявить ложью, но он не мог найти ничего, кроме искренности. — Но единственное, о чем я никогда не буду сожалеть — Мэйдэй. Потому что я хочу, чтобы она была такой же, как ты. Удивительным, умным, талантливым ребенком, который много чего добьется. Я тебе больше не нужен, но я с радостью буду наблюдать за тобой издалека, потому что мне нужно знать, что ты… — Cállate, — Майлз развернулся на пятках, опустив голову, но даже тогда ему казалось, что он смотрит прямо в сердце Питера. Он сделал несколько шагов к нему и схватил его за одежду. — Что? — Я сказал: «Умолкни», — Майлз всхлипнул, схватив Питера за ворсистую ткань. —Ты мне нужен, я никогда не утверждал обратное. Питер замер меньше чем на секунду, а затем обнял Майлза, как будто держал его в клетке. Это было хорошо, по-отцовски и тепло, это было то, чего он жаждал с тех пор, как ушел его отец. Но всему хорошему должен был прийти конец, по крайней мере, для Майлза. Он чувствовал, как иглы колют его под кожей, чувства призывают его бежать. Мигель завернул за угол с тем же равнодушным лицом, но морщины на его лице говорили за него. Майлз мгновенно отскочил назад, вырываясь из хватки Питера. На секунду он обманул себя, думая, что тот пришел не с тем самым человеком, из-за которого похоронили его отца. Его голова качнулась между ними, на языке вертелись ядовитые слова, а глаза сузились. — Подожди, Майлз! — Питер крикнул громко, как будто он знал, что ему придется кричать, преодолевая прилив крови и панику, бушующие по телу Майлза. — Он просто хочет извиниться. Что? Ему было почти обидно, что Питер решил, что сможет так его обмануть, сдвинув брови и выпятив губу. Где-то за ним Мигель упер руки в бедра и покачал головой, словно указывая Питеру «Я же тебе говорил». — Он? Это блядское дикое животное? — Э… да. Давай присядем где-нибудь.

***

То, как Питер вел двоих по улицам, свидетельствовало о его стремлении «присесть», пока они не оказались у закусочной с бургерами, той, которую Майлз избегал целый год из-за того, какие воспоминания она хранила. Мигель молчал позади них, предоставляя Майлзу свободу для действий и беспокойства. Он цеплялся за Питера, как за плавучий корабль, надеясь, что тот вытащит его. У него не было логической причины так бояться каждый раз, когда их взгляды встречались, но его охватывал шок, колючие ощущения распространялись по телу, как будто этих взглядов было достаточно, чтобы положить конец его жизни, но он думал, что воспоминания о «погони на четвереньках» были достаточной причиной. В ту же секунду, как они вошли, на него направился горячий воздух, а за ним послышался аромат жареной на гриле говядины. Это заставило его желудок заурчать, напомнив ему о том, как мало он ел за последние несколько дней. Он взглянул на пустой столик и направился к нему. Сначала за стол сел он, затем Питер оказался рядом. Мигель сел с другой стороны и пристально уставился на Питера, как будто желал, чтобы тот говорил за него. — Ах, официант! — Питер рассмеялся, подозвав официанта для заказа еды. Когда тот спросил их, чего они хотят, Майлз попросил колу Zero, а Мигель отказался. — Так? — спросил Майлз, дергая коленом под столом. Ему потребовалась вся выдержка, чтобы не прислушаться к своему чутью, вдавить стол в туловище Мигеля и убежать. — Ой, подожди! Я забыл спросить, хочешь ли ты, чтобы я остался, Майлз… — Останься, — приказал он, обхватив дрожащими ладонями толстые пальцы Питера. Были ночи, когда он видел только Мигеля. Его когти проделывали дыры в его избитой и посиневшей коже, его голос, рычащий ядовитые слова в уши, и эти руки, которые удерживали его от отца. Видеть его прямо перед собой казалось почти табу, как будто он должен был оставаться кошмаром, который мог затронуть страхи Майлза только во сне. Питер кивнул Мигелю, чтобы тот начинал. — Моралес, как я и говорил, модель канона была верна, — Майлз почувствовал, как его кожа вспыхнула, ярость выплеснулась наружу, словно котлеты, жареные на кухне позади них. Он позволил этому овладеть собой, и это заставило его страх спрятаться в уголках его сердца. — Ты чертов придурок, мужик. Все это дерьмо, и все, что тебе захотелось сделать, это тыкать меня лицом в то, что ты был прав? Думаешь, меня это ебет? — Мигель потер глаза, на его меланированной коже виднелась усталость. — Ты не дал мне закончить. — И я не обязан тебе этого позволять. Отъебись. Он все равно продолжил, и если бы Майлз не был сыт по горло, то понял бы, что опасно вот так углублять морщины Мигеля. — Как я уже говорил, мой алгоритм был прав, но я понял, что то, как я обращался с тобой, было неправильным. Я прошу прощения и сделаю все, что смогу, чтобы загладить свою вину. — Ух ты, ты действительно потрясающий чувак, знаешь? — Майлз горько усмехнулся, глядя прямо в глаза, от которых раньше вздрагивал. — Ну проще говоря, ты взял и разрушил свою вселенную, но этого было недостаточно, и ты разрушил и мою! — воскликнул он, сжимая бедные пальцы Питера. Другой рукой он ткнул в сторону Мигеля, указательный палец вонзился тому в грудь. — Не смей, — Мигель зарычал глубоким баритоном, угрожающим всему его существу, наклоняя верхнюю часть туловища к Майлзу. Их разделял стол, но, если бы не он, Майлз был уверен, что обоссался бы в штаны. Глаза Мигеля, казалось, светились яростью, держав его рот на закрытым. Взгляд Мигеля слегка смягчился, когда он увидел, как напугал Майлза всего лишь несколькими словами и взглядом. Он откинулся на спинку дивана и откашлялся. — Мне жаль, я пришел сюда не для того, чтобы напугать тебя или поспорить, я просто хочу, чтобы ты знал, что я сожалею о том, что сделал. — Ты сожалеешь об этом, но тебе не жаль. Ты просто хочешь избавиться от своей нечистой совести, но я не позволю тебе этого сделать. Ты убил моего отца. Надеюсь, ты проживешь с этим до конца своей жалкой жизни, — Майлз поспешил сказать, готовясь к очередному хрипящему ворчанию пропитанных гневом слов, которые так и не прозвучали. Он перепрыгнул через ноги Питера и застегнул молнию на куртке. — Подожди, Майлз, куда ты идешь? — Задолбали. Если мне придется еще увидеть его лицо, то не выдержу, — его горло тряслось от невысказанной паранойи, и он затянул капюшон на голове. — Хорошо… позволь мне проводить тебя домой? — Питер вышел из-за стола и повернулся, чтобы поговорить с Мигелем, используя только глаза. Майлз покачал головой. — Мне нужно побыть одному. Побыть одному, как время, чтобы обдумать оба извинения, его ситуацию с мамой, Ганке, все остальное. Он быстро и крепко обнял Питера, о чем тут же пожалел, и вышел из закусочной, сверкая пятками.