it’s okay

— Пак Чимин! Чимин лениво переводит взгляд сначала на профессора, осматривающего его с неприкрытым укором, а затем на доску, которая за пять, а может, и десять минут его мысленного отсутствия покрылась криво выведенными словами. Честно говоря, ему всё равно, что там написано — он уже знаком с темой сегодняшней лекции, но всё равно виновато улыбается профессору и слегка склоняет голову, условно обещая уделять всё своё внимание материалу. Выходит из ряда вон плохо, мысли разбредаются в свободный полёт, и Чимин не может поймать ни одну, чтобы сосредоточиться хоть на чём-то. Он устал. Чертовски и невыносимо устал, потому что учёба на пятом курсе факультета лингвистики отнимает всё свободное время — лекции, семинары, подготовка семестровой курсовой и бесконечные домашние задания в виде зубрёжки конспектов и написания рефератов. Парень Чимина — Юнги всеми силами старается ему помочь, иногда шутит, что хоть где-то может извлечь выгоду из полученных в филологическом вузе знаний, но чаще и сам проводит вечера за проверкой стопок тетрадей своих учеников, которым преподаёт литературу в частной школе. Чимин томно вздыхает, выслушивая очередную порцию наставлений по домашнему заданию от профессора, и после окончания лекции бредёт к раздевалке. Кутаясь в большое кремовое пальто и затягивая туже мягкий шарф, он думает только о том, что не справляется. На выходе из университета сталкивается с одногруппниками и не понимает, отчего те смеются и что-то весело обсуждают. Кажется, говорят о том, чтобы пойти в бар за углом, а Чимин и мысли такой не допускает — всё надоело. Учёба в тягость, хотя первые три года было интересно, но запал стал пропадать, да так и не вернулся с конца прошлого года. Друзей в университете у него особо и нет, разве что только лучезарный четверокурсник Ким Тэхён, с которым они, кстати, не виделись с лета — с самого начала учебного года Чимин только и делал, что восседал после пар перед ноутбуком, обложившись тетрадями, то в библиотеке, то дома. И вроде бы всё как у всех, учебная рутина сражает наповал чуть ли не каждого на их потоке недоделанных лингвистов, но Чимину кажется, что его сокурсники успевают жить, в то время как он существует. По дороге домой через небольшой парк Чимина настигает ещё и чувство вины. Он пытается вспомнить жаловался ли кто-то из его одногруппников на такую же сложную университетскую жизнь, однако в голову ничего не лезет, и он приходит к выводу, что только он такой неправильный, словно поломанное звено большого механизма, который крутится неустанно. Юнги ведь тоже очень редко жалуется, хотя ему, должно быть, ещё сложнее — работа в школе отнимает уйму сил и энергии, и от этого Чимину становится так совестно, что даже противно от самого себя. Он с досадой пинает какой-то мелкий камушек, загоняя его в лужу, и сам же по нерасторопности в неё наступает. Шипит и громко ругается, чувствуя, как промокают ноги и рвутся тонкие струны нерв. Чимин плюхается на ближайшую скамейку, даже не замечая рассыпанную по ней влагу, и оттирает грязь со штанов и подошв кед влажными салфетками. Где-то позади него визжат дети, резвясь на спортивной площадке, но он даже не поворачивается на шум и поднимает голову, рассматривая небо, затянутое серой пеленой, а потом и парк, устеленный багряным ковром из опавших, жухлых листьев. Ему бы всё свалить на привычную осеннюю хандру, да вот только и прошлой весной он чувствовал себя так же. Летом попустило, он ведь даже смог отдохнуть, зарываясь ногами в песок на пляже в Пусане, когда они с Юнги ездили проведать родителей Чимина, но с началом учёбы всё снова скатилось в бездну апатии, припорошённую списком литературы для вычитки и учебниками. Чимин не знает, сколько ещё так выдержит, и будет ли легче потом, но выглядеть слабым и признавать свой приближающийся проигрыш учёбе не хочет даже перед Юнги, поэтому с тяжёлым вздохом поднимается со скамейки и идёт домой. Чимин дёрганно вешает пальто на крючок в прихожей и бросает сумку, даже не глядя, куда она приземлится. На кухне включает электрический чайник и садится на стул, гипнотизируя подсвеченную красным цветом воду под размеренный жужжащий звук. Может, ему стоит записаться к психологу? Чимин отсеивает эту мысль сразу — удовольствие не из дешёвых, и вряд ли он потянет регулярные сеансы на те скромные деньги, которые он получает за нечастые переводы статеек и репетиторство, сошедшее почти на «нет» ввиду его загруженности. Просить финансовой помощи у Юнги, который и без того тянет на себе аренду их небольшой квартирки, а также совместные развлечения и банально продукты, он не станет. Просто не сможет водрузить на его плечи ещё и такие расходы, зная, что Юнги не откажет и, скорее, пересмотрит свой бюджет на личные покупки, чего Чимину не хочется совершенно. Что же, остаётся только выбираться из пучины уныния самому, припрятав истинные чувства за натянутой улыбкой. Он включает на кухонном телевизоре первый попавшийся канал, который оказывается детским с непрекращающимися мультиками, и, достав из полки кружку, заваривает зелёный листовой чай с какими-то травами, как он надеется, успокоительными. Наливает в кружку, разбавляя холодной водой, и открывает ящик, чтобы достать ложечку и размешать ей сахар, но та выскальзывает из слабо трясущихся пальцев и звонко ударяется о напольную плитку. Чимин же слышит громкий треск своей и без того расшатанной нервной системы, а ещё напускного спокойствия и безразличия, поэтому валится на колени вслед за несчастной ложкой, заходясь в сиплом вое. Тут же обливает руки горячим чаем и отшвыривает кружку в сторону, разбивая на куски. И не жалко уже даже, пусть и любимая была, потому что самообладание и стойкость рассыпаются так же, а скопленные внутри чувства льются с щёк на пол ручьями слёз подобно чаю. Из горла не вырывается ни единого крика, только ком стоит, и кто-то невидимый будто тянет удавку на его шее всё сильнее, заставляя Чимина задыхаться от внезапной боли. Она, скорее, душевная, ведь кипяток жжёт руки не так сильно, как обида в груди на всё абсолютно, а главное на себя, такого слабого и никчёмного. Эта боль ослепляет и глушит его настолько, что он даже не слышит, как в замочной скважине проворачивается ключ, не слышит копошение в коридоре и громкое «Чимин-и, я дома!», поэтому продолжает сидеть на четвереньках и пытается вдохнуть хоть раз. — Чим…Боже, — Юнги подлетает к нему молниеносно и падает на колени рядом, проезжаясь выглаженными брюками прямо по разлитому чаю, оглядывается растерянно, но собрать картину произошедшего воедино не может. — Ты чего, маленький? Обжёгся? Ушибся? Юнги аккуратно берёт Чимина за локти и тянет на себя, пытается заглянуть в лицо, чтобы понять хоть что-то, но Чимин словно каменная статуя срастается с полом и мычит, качая головой. Ему стыдно перед Юнги, мерзко от себя и своей слабости, и его дурацкая истерика на фоне задорно кричащих персонажей какого-то мультфильма кажется ему настолько комичной, что он начинает смеяться и рыдать одновременно. Юнги совсем теряется, не знает как подступиться, а оттого просто гладит его по волосам и спине, но ничего не говорит, чтобы ненароком не сделать хуже. У него душа рвётся на части от волнения, а сердце уходит в пятки, когда он видит раскрасневшуюся и местами полопавшуюся кожу на кистях Чимина. — Чёрт, — Юнги подскакивает и начинает суматошно рыться в полке в поисках аптечки, достаёт упаковку с бинтом и наливает в глубокую миску холодной воды, а затем снова садится рядом и аккуратно обхватывает запястья Чимина ледяными пальцами. — Дай сюда свои ручки, — взывает нежно, поглаживая большими пальцами голубые венки. Чимин и не думает бороться с пеленой, застилающей глаза, продолжает хрипеть и плакать, но слушается, позволяя Юнги отодрать свои руки от пола и погрузить кисти в воду. Он опускает голову, всё ещё не может посмотреть на Юнги, который оглаживает его плечи и убирает прилипшие ко лбу волосы за ухо, закусив губу. — П-прости, — вымученно сипит Чимин, немного подуспокоившись, и шипит, чуть двинув руками в холодной воде, — я…я так устал, Юнги, — вздыхает тяжело, глотая вновь рвущиеся слёзы. — Я понимаю, мой хороший, — Юнги ласково гладит его по голове и усаживается немного удобнее, прислоняясь спиной к кухонной тумбе, — иди ко мне, — тянет руки, приглашая в родные объятия, и Чимин сдаётся. Подбирается ближе, устраиваясь между его ног, и утыкается носом в крепкую грудь, позволяя слезам впитываться в светлую рубашку. Сжимается весь и трясётся, как брошенный в ливень котёнок, а Юнги лишь прижимает его ближе, целует макушку и попутно перематывает повреждённые участки рук бинтом. Закончив, забрасывает упаковку наверх на столешницу и целует поочерёдно перебинтованные кисти. Юнги оглядывает кухню ещё раз, видит разбитую кружку и чайный пакетик, хмурится на лужу, в которой они, кажется, сидят, и всё ещё ничего не понимает. Конечно, Чимин устал: учёба на ведущем факультете одного из лучших вузов отнимает непомерное количество сил. Юнги это видит, Юнги это знает, а потому старается помогать хоть как-то, чтобы Чимин не засиживался до глубокой ночи, грызя гранит науки. Он никогда не отказывает в просьбах Чимина по учёбе, хоть он и редко приходит за помощью…может, проблема в этом? Чимин пытается справиться со всем в одиночку, не желая отвлекать Юнги от работы, всё реже говорит о том, как проходят пары, и скрывается за горами учебников, чтобы не показывать своей усталости. «Как же, чёрт возьми, знакомо», — думает Юнги, легонько раскачивая всхлипывающего Чимина в своих руках. И как же он довёл себя до такого? Неужели Юнги был так слеп, что не заметил, погрязнув в росчерках красной ручки в тетрадях своих учеников, как рядом буквально загибается и хоронит себя в конспектах его бойкий Чимин? Юнги сам когда-то боролся с выгоранием, лишь чудом выбрался из этой трясины, собрав себя по кусочкам, и никогда не допустил бы такого с Чимином. Так когда же всё пошло не так? Юнги винит себя за невнимательность, даже не подозревая, что Чимин тоже тонет в самокопании. — Малыш, — зовёт Юнги, оставляя лёгкие поцелуи на носу и опухших щеках Чимина, уставившегося в разноцветные картинки на экране телевизора, — как ты себя чувствуешь? — Отвратительно, — шепчет Чимин и переводит бесцветный взгляд на него, утирая рукавом одиноко бегущую слезу, — я устал от всего, Юн-и. — Расскажи мне, маленький, — Юнги взглядом бегает по его лицу, пытаясь выцепить хоть одну эмоцию, хорошую или плохую, но после бури, как известно, наступает полное затишье, — пожалуйста, поделись со мной. Чимин долго смотрит в родные глаза, пытаясь найти в них хоть каплю осуждения за то, что он вытворил, но видит только привычную, окутанную любовью, мягкость с толикой волнения. И его прорывает. Он рассказывает Юнги всё, в очередной раз глотает ядовитый ком, смаргивает с ресниц жгучие слёзы, которые Юнги заботливо утирает пальцами, и говорит, говорит, говорит. Юнги кивает, соглашается, перебирает волосы на его затылке и жмёт Чимина к своему плечу, пытается показать, что он рядом и всё понимает. Он ведь правда знает, каково это. Делится с Чимином своей историей, а тот лишь глаза округляет мило и шмыгает носом, не сдерживая судорожных вздохов. — Ты сильный, Юнги-я, — лепечет Чимин, положив голову на его плечо и утыкаясь носом в шею, — я не такой. — Не говори так, Чимин, — смотрит строго, но любовно, — тогда мне не с кем было поделиться, некому выговориться, я был один. Теперь мы есть друг у друга, поэтому, пожалуйста, никогда не молчи, Чимин-и, слышишь? Мы всё решим вместе. Чимин кивает слабо и роняет тихое «спасибо», крепче обвивая его шею руками. Просит помочь подняться, цепляется за столешницу и хлебает воду, опустошая два стакана под мягким взором Юнги, а после бредёт в ванную, чтобы умыться. Он рассматривает собственное отражение в зеркале, свои припухшие красные глаза и бледные губы, и припадает лбом к прохладному стеклу. Чимин понимает, что проблемы не ушли, его усталость всё ещё на месте, но отчего-то чувствует себя легче. Может, потому что теперь он знает, что борется не один, что его чувства понимают, что ему хотят помочь. Он не знал, что Юнги пережил то же самое, и теперь нарекает себя глупцом из-за того, что не поделился с ним раньше. Вместе, как ему кажется, они действительно смогут всё преодолеть: и выгорание Чимина, и разбитую кружку, и боль от обожжённых рук. Юнги уже переоделся в домашние штаны и футболку, выложил тетради для проверки на рабочий стол, облегчённо вздыхая из-за того, что впереди целые выходные, и теперь дожидается Чимина, который вплывает в комнату и смотрит на него полными надежды на лучшее глазами. Садится рядом и ластится к его щеке, а после мягко толкает на кровать, позволяя им обоим утонуть в широком мягком одеяле. — Расскажи про свой день, — просит Чимин, устраиваясь на груди Юнги, и пальчиками пробирается под его футболку, оглаживая грудь и живот. Юнги хмыкает и повествует о несносных и послушных школьниках, о новом произведении, которое они читали вслух всем классом, и об очередной выходке главного хулигана, подписавшего себе приговор на уборку классов после уроков. А Чимин улыбается, кажется, впервые за долгое время так искренне и легко, что сам не верит. Снова думает о том, что должен был поделиться своими чувствами с Юнги, но почему-то боялся. Смеётся над собой теперь уже без застывших слёз в глазах и ловит вопросительный взгляд Юнги сверху. — Мне…мне легче, — признаётся, и взгляд Юнги меняется на ласковый, пропитанный нежностью, — благодаря тебе, Юн-и, — тянется выше, чтобы коснуться его сухих тёплых губ своими, вкладывает в поцелуй всю свою благодарность и любовь, получая в ответ всё то же самое. — Знаешь, я тут подумал, — говорит Юнги, нависая над ним сверху и разглядывая любимое лицо, — я мог бы взять отпуск на недельку и помочь тебе разгрести твои учебные завалы. Что скажешь? — Но… — начинает Чимин, однако прерывается. Задумывается. Отвергать Юнги не хочется, да и в силу своего ухудшившегося состояния он пустил на самотёк некоторые предметы. — Если ты уверен, то хорошо, я буду только благодарен. — Тогда решили, — Юнги улыбается и утыкается лбом в его, — у нас всё получится, всё будет в порядке, — шепчет прямо в губы и целует трепетно. Чимин верит. Переворачиваясь на бок и вжимаясь в тёплого Юнги, он верит, что справится. Слышит тихое «Я люблю тебя, я рядом» и выныривает из-под толщи отчаяния, пробирается сквозь тернии апатии, через сон вторит словам Юнги, тем самым вызывая у него улыбку, и наконец-то дышит.