Отведи меня в церковь

Мондштадтское духовное училище было особым местом. Розария не мечтала здесь оказаться, но не так много заведений предоставляли льготные места для сирот. Варка, ее куратор, приложил столько усилий, чтобы заставить ее подать документы. Жаль, что это все было зря. Розария собиралась отчислиться в первый же день (или просто сбежать), но Барбара так резко подхватила ее за руку и стала проводить экскурсию по кабинетам, что она не успела очухаться. Кэйя, как мужчина из нормального мира, где никто не ходит с покрытой головой и не учит гимны, не мог часто приезжать к ней в гости. Когда заявлялся, он тайком привозил ей вино и сигареты, а она его тихо пропускала в свою комнату. Как-то раз сестра Анна их поймала и прочитала Розарии длиннющую нотацию о том, как ужасен секс с мужчинами до свадьбы. — Меня не интересуют мужчины, — заявила тогда Розария, опустив глаза в пол. — Вот повторяй это чаще, — бросила сестра Анна. Розария тогда с хитрой полуулыбкой покидала ее кабинет. Очень жаль, что ей не задали ни одного вопроса. Розария бы с радостью рассказала ей обо всем. Может быть, даже что-нибудь бы показала. Она уверена, что у сестры Анны было не так много опыта, даже несмотря на десятилетнюю разницу в их возрасте. Огрызаться с монашками стало единственным развлечением для Розарии, ибо кроме учебы, работы и заучивания молитв заняться здесь было нечем. Иногда можно было прогуляться возле озера. Монастырь казался таким холодным, древним и тихим, что время там текло немного по-другому. Оно шло согласно ритму молитв и богослужений. Рассвет приветствовал монахинь вечным светом, и они отправлялись на утреннюю молитву, собираясь у величественного алтаря, где свечи лучами света рассыпали мягкие тени. В это время природа за окнами пробуждалась под первыми лучами солнца, а пение птиц сливалось с гимнами веры. — Как ты умудряешься так рано вставать? — спросила как-то Розария у Барбары. Та поправила одну из прядей пшеничных волос, закусила губу и выдала ответ, который мог прийти в голову лишь такой, как она: — Строгий режим дня укореняет души монахинь в дисциплине и самопожертвовании. Розария закатила глаза, но взгляда от Барбары не отвела. Это было ее единственное развлечение во время утренней молитвы — хотя бы смотреть на что-то красивое. Розария повторяла себе, что Барбара это нечто странное и незнакомое, что ей не нужно туда лезть, но ее продолжало неведомой силой притягивать к девушке. Они бы не встретились за стенами монастыря. Барбара бы не подсела к Розарии в баре, а Розарию бы не позвали в дом к семье Гуннхильдр, чтобы послушать, как Барбара играет на фортепиано, а ее сестра читает стихи. Конечно же, их отношения развивались не сразу. Сначала они начали вместе обедать. Розария приносила Барбаре фрукты и как-то незаметно они стали убегать из монастыря, чтобы есть вдвоем под деревом на берегу озера. Во время одного из таких завтраков случилось то, за что Розарию бы высекли розгами, но оправдали бы тем, что в нее вселился бес. Губы Барбары были мягкими и влажными после клубники. На месте Розарии никто бы не сдержался. Она тогда устроила истерику и ничего не могла сказать, только плакала. Розария тоже не могла найти подходящий слов, просто смотрела, наполняясь нежностью вперемешку с острой жалостью, которую всегда испытывала к ней. Она осторожно провела рукой по спине Барбары, теснее прижимая к себе и шепча в ухо слова успокоения: — Не бойся, дорогая, никто даже и не узнает, — голос Розарии звучал совсем по-матерински. — Не пугайся, милая. Все уже в прошлом. Все будет в порядке. Она звучала холодно, отстраненно и спокойно, но внутри ее накрыла настоящая волна ужаса. Барбара была такой недостижимой, но она резко дернулась в ее объятия. Она все еще ничего не говорила, только плакала беззвучно, прижимаясь к груди Розарии. Та не знала, как успокоить эту маленькую трясущуюся птичку, но поцеловала Барбару в висок. Вкус слез на нежной теплой коже оказался необычайно волнующим. Розария продолжила ее целовать — в лоб, шею, мочки ушей и бледные веки. На светлых ресницах у Барбары застыли слезы, а щеки по-детски покраснели. — Барбара, — тихо проговорила Розария. Та подняла взгляд и Розарии безумно захотелось поцеловать ее по-настоящему, слиться с этими припухшими розовыми губами, толкаясь внутрь языком. — Извини, я просто… Барбара замялась и отвела взгляд к небу, которое внезапно затянулась тяжелыми свинцовыми тучами. — Я просто никогда раньше этого не делала, — проговорила Барбара почти что шепотом. — Я даже не думала, что это может быть так приятно. Розария хмыкнула, представляя, что бы было, если бы они зашли дальше. Хотелось бы, конечно, чтобы это произошло в более комфортных условиях. Нужно будет обязательно пригласить Барбару к себе в комнату. Ее мечтания прервали капли дождя. — Кажется, святой Барбатос решил поплакать вместе с тобой, — засмеялась Розария. — Не богохульствуй! Барбара даже глаза прикрыла от недовольства, а дождик превратился в настоящий ливень. Она побежала вперед, оставив Розарию только догонять. Пахло влажной землей, мхом и сыростью, а после дождя на склоне возле монастыря раскрылись цветы сесилии. В тени священных стен монастыря, где каждый момент жизни пронизан верой и самопожертвованием, Барбара расцветала, словно редкий цветок на поляне. Рядом с ней Розария впервые почувствовала понимание и утешение, которые трудно найти в мирской суете. Хотя, до монастыря она знала лишь тревожные и холодные улицы, освещенные светом мигающих фонарей. Этот свет никого не спасал, в отличие от того, который излучала Барбара. Их встречи были скрыты от посторонних глаз, происходя в тайне ночи или в укромных местах монастыря. В этих моментах Розария находила редкое утешение и поддержку, которой никогда не видела в обществе других сестер. Она не верила в послания высших сил, но иначе появление Барбары в своей жизни объяснить не могла. Их встречи происходили в уединенных часовнях, где свечи раскрывали мягкие тени, и звук их шепота словно был песней, звучащей лучше, чем гимны. Розария впервые начала задумываться о будущем, останавливая себя от того, чтобы затянуться очередной сигаретой или распить новый бокальчик вина с Кэйей. Они знали, что их чувства противоречат духовным установкам обители, и это ставило их перед выбором между верой и чувствами. Хотя, Розария по этому поводу не очень переживала, в отличие от Барбары. Та во время их свиданий иногда поддавалась чувству вины, начиная причитать, что святой Барбатос бы не одобрил этот союз. Розария была уверена, что у бога нашлись бы дела поинтереснее, а если он подглядывает за двумя восемнадцатилетними будущими монашками, то к нему есть много вопросов. — Я же не забираю твою невинность, — настаивала Розария. — Ты не возлежала с мужчиной. — Я возлежала с тобой, — спорила Барбара. — В стенах монастыря, — отметила Розария. — Лучше уж здесь, чем по подворотням. — Святой Барбатос… — Святой Барбатос не куколд, чтобы смотреть на нас. — Розария! Иногда она начинала истерить, но Розария быстро ее успокаивала. Говорили, что вино это кровь святого Барбатоса, поэтому она была ему благодарна за такое успокоительное. Пока что оно работало.