лес поцелуев

      Он молится Богу, хотя смотрит на Вэша.       Вульфвуд, конечно, мог бы называть Бога «оно» — это довольно точно характеризует то всеобъемлющее, не поддающееся описанию нечто, к которому ему, кажется, порой удавалось приблизиться еще в до-армейское прошлое. Но ему нужно имя, чтобы создать впечатление личного общения.       Он общается с богом, обнимаясь с Вэшем. Обращается ко Вселенной, Великой бездне, Великой силе, Высшему Существу, Единству, Создателю, Свету, Высшему разуму и даже самой поэтичной интерпретации имени Божьего — Тени Перемен, — кажется, так Господи Боже называли в гностических Евангелиях.       Даже если Вэш — не верующий, он выступает внутри Николаса Д Вульфвуда связующим с Иеговой, Аллахом, Шивой, Брахманом, Вишну или ко всем в Пантеоне:

«отпущение грехов дает нам не священник,

а сама исповедь»

      Конечно, майор не скажет ему об этом, и в непонимании Вэш выглядит умильно, абсолютно потерянным от картины стоящего перед ним на коленях мужчины.       Сокращая между ними расстояние, нависая над сидящим, Вульфвуд практически накрывает его губы своими, но, передумав, отстраняется, спускается ниже, впивается в тонкую шею, оставляя на ней ревностную метку. Засос за засосом, он будто бы ищет нужный оттенок — достаточно пылкий, алый, любовно-собственнический. Внутри вновь загорается что-то давно потерянное, почти дохлое.       Вэш раздраженно скулит и мягко отпихивает Николаса.       — Вульфвуд, — ворчит он, прикрывая рукой шею такую же красную, как его румянец. Вэш удивленно смотрит на майора, ожидая ответа на немое «И зачем?». Пауза была бы центром хаоса, и Вульфвуд не терпит этого: поддается вперед, удерживает надутого Тонгари за щеки и крепко-примирительно целует в лоб, задерживаясь на долгие секунды под сердца бешеный ритм, и влюбленность в крови кипит, расцветает жасмином под грудью, тяжело барабанит о плоть. Нежности так много, — она переполняет, — а вылить и истратить ее совсем не выходит. Николас целует его в левое плечо, шевеля устами, и перемещается к правому, практически скользя губами по ключицам. Чувство, ранее не испытанное им столь сильно, отправляет рой мурашек до самих фаланг, он впитывает тепло и мягкость касания, когда запоминает текстуру чужой кожи своими устами. Вэш хихикает: — И что за приступ любови?       После ласки в районе дельтовидной майор кладет руки на бока Тонгари и опускается ниже, целуя в живот над пахом. Вэш, кажется, задыхается, — это пускает заряд меж его кожей и губами Вульфвуда, — и в комнате раздался громкий глоток слюны. Его ум мягко покоится в нем единственном, а дыхание углубляется.       — А я тебя крещу, богохульник, — ухмыляется бывший священник, давно отошедший от сана, а сейчас дающий личную проповедь поистине живому ангелу во плоти. В этом есть своего рода сладострастие и ирония. Вставая на колени, он едва ли не кланяется в ноги Вэшу, заставляя его прятать лицо в руках и шумно сопеть, пока тот облизывает шрам на чужой щиколотке. Смущение возлюбленного льстит Вульфвуду, растворяет все завесы, дарит умиротворение, подобно лотосу, цветущему на болоте, и безупречно его раскрывает — покой. Дом и комфорт, бывшие недосягаемыми. Никто не может быть умеренно безжизнен, или умеренно влюблен, или умеренно свободен… и Николас наконец жив, любит и любим, плотно привязан и зависим, желает показать всю суть своего нутра мужчине пред собой. Как бы то не пугало, заставляло чувствовать все свои нездоровые чувства, спрятанные где-то под сердцем. Грехи. Они такие въедливые, но когда он рядом с Ним — в душе этот глас утихомиривается. Вэш чувствует нечто более стеснения, он словно горит, он словно весь наэлектризован, плавится и тает под губами его и убийцы, и лекарства. Ему странно видеть восхищение в чужих глазах, будто он — произведение искусства. Вэш неуютно и робко ерзает на сидении.       — И зачем это? — хмыкает Тонгари, облизывая нижнюю губу и смотря за ним через щель между пальцами.       — Я перестрессовал вчера, — с непроницаемым видом отвечает Вульфвуд. Майор подвинулся ближе и положил голову на ляжку Вэша, прижимаясь щекой и, кладя руки под его поясницу, протиснул ниже, под его ягодицы, крепко обхватывая и притягивая его ближе к себе. Пальцы несколько болезненно впивались в кожу.       — Что? Ты сейчас сжимаешь мою задницу, потому что нервничал? — сказал Вэш, стараясь не рассмеяться, — Ты странный чудак.       На коленях, на полу, бормочущий молитву устами прямо на своей взъерошенной иконе — Вульфвуд и в правду странный чудак, точно не майор.       Потому что нет полумер, но столь много недосказанностей.