О море и звёздах

Дмитрий привык справляться сам: брать отгулы, дважды в день принимать горькие препараты и терпеть, терпеть, терпеть. Привыкнуть было трудно — пусть он и постарался подобрать наиболее подходящую своей физиологии формулу, препараты не справлялись на сто процентов, снимая лишь часть симптоматики, и острые, кромсающие нутро боли время от времени напоминали о себе, заставляя академика то краснеть, то бледнеть, вызывая взволнованные взгляды коллег. Возможно, причина была в возрасте, а может в том, что организм не хотел мириться с одиночеством, отвергая подавители. Когда Дмитрий начинал пить препараты, он убеждал себя, что это лишь временная мера, что нужно просто потерпеть, подождать пока Сергей восстановится. Тогда он ещё верил, что, собрав возлюбленного по кусочкам, он сможет так же собрать своё разорванное на части и выжженное пламенем сердце. Настоящее отчаянье наступило позже, когда после очередной операции Нечаев посмотрел на него совсем чужими глазами и глухим голосом бросил короткое «вы кто?». Сеченов знал на что шёл, знал, какую цену придётся уплатить за спасённую жизнь Сергея, и лично позаботился, чтобы ни одно травмирующее разум майора воспоминание не просочилось сквозь плотную пелену защиты «Восхода». Но всё же он надеялся — глупо так, наивно, не желая признаваться даже самому себе. Надеялся, что Сергей вспомнит, узнает его запах и улыбнётся так, как улыбался только ему одному — с любовью. Но Сергей не вспомнил. Обширные повреждения головного мозга задели корковый центр обоняния, а полимер восстановил лишь часть утраченных нейронных связей, таким образом нарушив работу обонятельного анализатора. Проще говоря, Сергей потерял возможность чувствовать запахи. Не все, конечно, — он по-прежнему отлично различал запахи еды, цветов, металла, пороха, крови… в общем и целом, он по-прежнему чувствовал всё то же, что и прочие люди, но абсолютно утратил чутьё альфы. Он больше не мог отличить по запаху, кого видит перед собой: альфу, омегу или бету, ориентируясь исключительно на визуальную информацию и собственные логические выводы, что, впрочем, далеко не всегда были верны. Тогда Харитон назвал Сергея идеальным солдатом: альфа, не чующий запахов, не нуждающийся в подавителях чутья во время заданий, не поддающийся ни одной, даже самой изощрённой диверсии — безупречный и безжалостный. После они с Дмитрием поругались. Сеченов конечно понимал, что едкие замечания, которыми всё чаще плевался его друг, были лишь вербализацией злобы и обиды, что терзала Харитона после возвращения из мёртвых, потому преимущественно пропускал эти комментарии мимо ушей, убеждая себя, что Харитону просто нужно время чтобы смириться со своим новым «я», но иногда его высказывания откровенно пугали академика, и тогда они ссорились, бросаясь аргументами в пустоту, ведь ни один, ни другой не могли принять сторону друг друга. Разговор о Сергее не стал исключением. Дмитрия в очередной раз испугала не свойственная другу кровожадность, а Харитон не преминул надавить на зияющую в сердце академика рану. «Боишься, что он тебя больше не захочет?» — язвительный тон друга не раз всплывал в голове Сеченова после, — «Посмотри на себя, Дима, ты жалок: соблазнил мальчишку, привязал к себе и не хочешь отпускать. Поверь, так для него же лучше». Уязвлённый, задетый за живое академик не нашёлся с ответом, ведь любое оправдание лишь подтвердило бы слова Харитона о том, что Дмитрий вовсе не желал добра Сергею, а попросту жалел себя и скорбел о своей прошлой жизни. Отчасти это действительно было так — скорбь заполнила его душу до краёв и разговор с Харитоном стал точкой невозврата. В тот день Дмитрий перестал надеяться, позволяя скопившейся боли вылиться наружу. Он не плакал — просто не мог заставить себя, сотрясаясь в немом припадке и вцепляясь пальцами в подушку, раздирая ткань и выворачивая её мягкое пушистое нутро. Он очнулся лишь перед рассветом — разбитый, измученный, пустой. Он потерял сознание прямо на полу, усыпанном пухом из разорванной подушки, отчего заставить себя подняться было совсем тяжело — мышцы затекли и болезненно ныли на каждом движении, а голова раскалывалась от мигрени. В тот день Дмитрий позволил себе слабость, сорвался в первый и последний раз, чтобы после наконец заставить себя принять свою новую жизнь. Без Сергея. Конечно же Нечаев не исчез из его жизни совсем, но Дмитрию понадобилось ещё немного времени чтобы убедить себя в том, что без него Сергею будет лучше. Поначалу Сеченов старался избегать его, предпочитая письменные отчёты дежурного медперсонала личным встречам со своим пациентом, — боялся снова сорваться. А после как-то всё же привык, смирился со своей новой ролью, хоть тело и протестовало, тянулось к своему альфе, отчего голова шла кругом, а в низу живота пробуждался неуместный жар, и приходилось выгонять из блока весь персонал, чтобы не скомпрометировать самого себя. Сергей же ничего странного в поведении Сеченова не наблюдал, да и вообще отчего-то считал академика бетой (может, из-за должности, а может из-за манеры держаться на людях), и так наверное было лучше дня них обоих.

***

Когда именно между ними что-то изменилось Дмитрий не знал, он даже не мог утверждать, что это был единоразовый акт, а не постепенная смена состояния, как и не мог утверждать, что Сергей осознавал эти перемены. Однажды Нечаев попросту заключил академика в объятия и попросил не отталкивать его таким тоном, что даже будь у Дмитрия желание избавиться от жара, окутавшего его тонкий стан, он бы не смог. Впрочем, желания у него и не было, и он попросту сдался на милость чужих рук и губ, отметая прочь угрызения совести и растворяясь в горячке пылкого вожделения. Вопреки затаённым надеждам, Сергей его так и не вспомнил. Ни когда покрывал лихорадочными поцелуями его лицо, ни когда вжимал своим телом в постель, ни когда зарывался носом в его макушку, оставляя на волосах невесомые поцелуи, и Дмитрий не счёл необходимым бередить прошлое. По крайней мере до тех пор, пока не придумает достойное оправдание своей лжи, что тянулась уже слишком долго, чтобы у Сеченова нашлись подходящие слова. Сергей вносить ясность в их новые отношения тоже не торопился, очевидно смущённый меткой альфы на изгибе тонкой шеи академика и не желающий донимать шефа личными вопросами касательно прошлого партнёра. Справедливо говоря, они по-прежнему были скорее порознь, нежели вместе, связанные слишком большим количеством грязных тайн, чтобы вновь стать по-настоящему близкими друг другу. Дмитрий по-прежнему предпочитал переживать течки в одиночестве, заглушая желание препаратами, которые с возобновлением сексуальной жизни помогать стали откровенно плохо. Организм требовал своего альфу, отвергая подавители: Дмитрия раз за разом тошнило и скручивало от боли так сильно, что слёзы непроизвольно текли из глаз, но он упрямо глотал таблетки, отказываясь внимать рвению тела в страхе взболтнуть лишнего, если Сергей окажется с ним рядом. Харитон бы назвал это мазохизмом, но Сеченов не стремился делиться с ним своими переживаниями, заранее зная, что вместо поддержки получит лишь новую порцию едких издёвок. Что ни говори, но лишившись человеческого облика, Харитон изменился и отрицать это было так же бессмысленно, как и искать у него сочувствия. Сколько бы Дмитрий ни обещал себе объясниться, подгадать момент, найти наконец нужные слова и рассказать Сергею, что их связывало нечто куда большее, слова всё не приходили в голову, а моменты оказывались сплошь неподходящие. На носу маячил запуск Коллектива 2.0, а Молотов наседал на «Атомное сердце», не оставляя академику ни сил, ни возможности разобраться с личной жизнью. Личная жизнь, впрочем, решила разобраться с ним сама, выбрав из всех неподходящих моментов наиболее неудачный, когда не по плану пошло всё, что только возможно, на Предприятии творился кошмар наяву, а в Москве уже серьёзно обеспокоились отсутствием товарища Молотова.

***

Сергей явился без предупреждения: проигнорировав оклик шефа и насторожившихся Близняшек, прошёл в глубь кабинета и грузно уселся на один из гостевых диванчиков, будто ему было плевать на всё и на всех. После доклада о самоволке П-3, Сеченов одновременно ожидал, что Сергей явится в подобном состоянии, и боялся увидеть его таким — уставшим, разбитым, потерянным. Короткого путешествия по ВДНХ с лихвой хватило, чтобы у самого академика тошнота подобралась к горлу и застряла в нём комом. Пожалуй, от конфуза его спасло лишь то, что он успел насмотреться слишком многого за годы хирургической практики. Однако ужас осознания трагедии до сих пор холодил кровь в его жилах и заставлял волосы вставать дыбом на затылке. Каково было Сергею он не брался и представлять. — Сынок, — Дмитрий привычно мягко положил ладонь на плечо Нечаева, сжимая в ободряющем жесте. Сергей отреагировал слишком резко, вскидывая голову и вцепляясь в шефа злым взглядом, будто тот наградил его не лаской, а хлёсткой пощёчиной. — Зачем? — Нечаев выплюнул вопрос практически с отвращением. Сердце академика болезненно сжалось. Он знал что волновало Сергея: кровь, боль, сотни невинных смертей… догадаться было нетрудно, но вопрос следовало задать хотя бы из приличия. — О чём ты? — Зачем вы мне лгали? — светлые глаза Сергея теперь напоминали предгрозовое небо, и Дмитрий почувствовал себя в самом сердце грядущего шторма. Пальцы инстинктивно сжались чуть сильнее. — Сынок, я никогда тебе… — договорить Сергей ему не дал. — Хватит! — оклик получился слишком резким, почти пугающим, и не будь за плечами Дмитрия многих лет опыта общения с партийными верхушками, он бы даже вздрогнул. Нечаев отвернулся, роняя голову в ладони. Его звучный голос надломился, точно от этого спонтанного всплеска злобы что-то в нём треснуло и наружу полилась тщательно скрываемая всё это время усталость, — хватит мне лгать. ХРАЗ мне всё рассказал, — сердце Дмитрия пропустило удар, а невысказанные слова застыли на губах. Вот оно как. — И сынком звать тоже хватит. Я был в архиве на «Нептуне», видел всё о себе, — Сергей устало провёл ладонью по лицу, снова поднимая взгляд на Сеченова. На этот раз в нём не было злости — только боль и непонимание, — о нас, Дмитрий Сергеевич. Зачем вы так? — Серёжа… — пальцы вздрогнули, а ноги подкосило неожиданно нахлынувшей слабостью. Дмитрий тяжело опустился на диван рядом с Сергеем, а ладонь сама привычным жестом скользнула вверх, поглаживая щетинистую щеку майора. Нечаев тут же поймал его кисть, прижимая к себе крепче, потираясь и ластясь к ней. Совсем как прежде. Сеченову понадобилось несколько секунд, чтобы заставить собственный голос звучать ровно. — Пойми, мой мальчик, всё не так просто. — Не надо оправданий, — Сергей оставил на ладони академика короткий нежный поцелуй, — я сам знаю всё, — он снова прильнул к кисти Сеченова, утыкаясь в неё носом и глубоко вдыхая, чтобы после разочарованно выдохнуть. — Знаю, что неполноценный, что вам не нужен такой альфа. — Нет, Серёжа, ты… — Сеченов попытался возмутиться, оспорить столь абсурдное заявление, но Нечаев не позволил себя перебить. — Не отрицайте, я вас не осуждаю, — он отнял ладонь шефа от лица, но не выпустил из рук, снова встречаясь с ним взглядом. В его глазах действительно не было и тени осуждения — только всё та же боль. — Я просто понять не могу почему вы не оттолкнули меня тогда, зачем спали со мной… Неужели из жалости? Бежать было некуда, да и в сущности уже незачем. — Потому что люблю, — тихо признался Сеченов. Во второй раз это оказалось куда тяжелее, чем в первый, а каждое слово ощущалось будто смертный приговор на собственное имя. Сергей устало помотал головой и отвернулся. — Я ведь просил не лгать. — Серёжа, посмотри на меня, — свободная рука академика мягко легла на подбородок майора, побуждая его поднять голову. Сеченов заставил себя улыбнуться — горько и отчаянно, выворачивая всю душу наизнанку, — разве похоже, что я лгу? Не похоже. Такие глаза просто не могли лгать. — Тогда зачем? — голос Сергея снова звучал хрипло и надломлено, отчаянно, а хватка на кисти академика сомкнулась теснее. — Я думал, что так будет лучше для тебя, — Дмитрий плавно скользнул пальцами вверх, ласкающим жестом прошёлся за ухом майора и наконец зарылся в мягкие послушные волосы, поглаживая туго скрученные жгутики косичек. — Думал, что ты сможешь начать всё заново, с чистого листа. — Как? — Сергей замер, напрягаясь всем телом и заставляя Дмитрия невольно остановиться в тревожном ожидании. Они смотрели друг на друга всего несколько секунд, каждая из которых показалась академику вечностью, в которой не существовало ничего, кроме страха быть снова отвергнутым. Умом он понимал, что заслужил это, что вопреки собственным словам снова пытался привязать Сергея к себе, как на службе, так и в постели. Харитон был прав: он жалок. Сергей отвёл взгляд первым, устало прикрывая глаза и подаваясь навстречу, утыкаясь Сеченову в плечо и заключая его в объятия. — Как вам могло в голову прийти, что мне будет лучше без вас? — Нечаев оставил короткий поцелуй на рубашке, аккурат там, где под тканью скрывалась метка. — Вы же мой. Сергей сомкнул руки сильнее и вдохнул так глубоко, будто собирался нырнуть на самое дно Аральского моря, а Дмитрий, кажется, впервые по-настоящему осознал, насколько сильно ошибался в своём упрямом желании оставить прошлое в прошлом. Как бы академик ни пытался убедить себя, что лишь тяготил Сергея все эти годы и удерживал его подле себя из собственного эгоизма, созданные друг для друга, они просто не могли стать счастливыми поодиночке и тянулись друг к другу, несмотря на все трудности и лишения. Хрупкие руки обвились вокруг широких плеч Нечаева, заключая его в ответные объятия, а губы оставили на волосах невесомый поцелуй. — Твой, — шёпотом подтвердил Дмитрий, признавая за собой очередное поражение в борьбе с любовью.

***

То, что Сергей был его, Сеченов понял сразу же, едва почувствовав слабый, отдающий солнцем и солёным морским бризом запах молодого альфы, что вызвался в добровольцы на испытание вакцины. Дмитрий был вдвое старше и в дюжину раз рассудительнее, потому и тогда пытался убегать, сопротивляясь влечению и намеренно игнорируя ухаживания юнца, что в сыновья ему годился. Но разве Сергея это могло остановить? Разве можно было не влюбиться в горящие глаза цвета безоблачного летнего неба и искрящуюся солнцем улыбку? Признаваясь Дмитрию в любви, Сергей клялся ждать его столько, сколько потребуется, пусть даже на это уйдёт целая жизнь. Ждать, впрочем, не пришлось. Дмитрий сдался в тот же момент, позволяя настойчивому юнцу забрать своё сердце и присвоить себя целиком, вверил себя в его руки и доверчиво подставил шею. Сергей, впрочем, принимать столь ценный дар не спешил. Даже окрылённый ответным признанием, он оказался куда рассудительнее и взрослее, чем Дмитрий предполагал, и их отношения из пылкой влюблённости мерно и степенно переросли в самую настоящую любовь, скреплённую обоюдными метками. Когда произошёл инцидент в Болгарии, от метки на шее Сергея практически ничего не осталось, как и от его памяти, а Дмитрию пришлось свыкнуться с мыслью, что его кажущееся бесконечным счастье выгорело дотла в том пожаре. Заново научиться быть любимым оказалось куда труднее, чем Дмитрий предполагал. За несколько лет привыкший полагаться лишь на себя и загруженный работой, он так вполне и не успел осознать, что больше не один. К тому же, как бы хорошо академик ни держался на людях, предательство лучшего друга — точнее того, чем он стал — сильно ударило по нему и, следуя вышколенной годами привычке, с душевными ранами Сеченов справлялся, уходя в работу ещё глубже и буквально ночуя в кабинете. Сергей боролся с этой деструктивной привычкой как мог: приносил вкусные обеды на работу, вечером забирал академика домой и насильно укладывал спать, чтобы не перетруждался. Да и просто был рядом, всегда готовый помочь и подставить своё сильное плечо, а Дмитрий постепенно учился эту самую помощь принимать. Как Дмитрий умудрился пропустить начало течки, он сам не понимал. Заработался, скорее всего. Впрочем, возможно цикл просто нарушился — в конце концов он был далеко не юн и эмоциональные потрясения сказывались на здоровье куда значительнее, чем прежде. Проснувшись и кое-как разлепив тяжёлые веки, Сеченов осознал две вещи: во-первых, он без предупреждения не явился на работу, и, во-вторых, ему срочно необходимо выпить подавители. Подняться с постели было трудно: ноги казались ватными и совсем не слушались, а всё тело объял болезненный жар, из-за которого каждое движение превращалось в пытку. Подавители, вместе с прочими лекарствами, академик держал в аптечке в ванной и обычно принимал их заблаговременно, не испытывая особых трудностей с тем, чтобы добраться в ванную из спальни и обратно. Сейчас же даже путь в одну сторону казался чем-то немыслимым и невозможным, ведь чтобы добраться до заветной двери Дмитрию предстояло преодолеть всю спальню, выбраться в коридор, а после ещё миновать кухню и гостевую. О дороге обратно и речи быть не могло — он примет препараты и отлежится в тёплой ванне пока симптомы немного спадут, а после уже свяжется с кем-то из заместителей и даст все необходимые указания. Главное сейчас избавиться от этой невыносимой боли и жара, что скручивал его изнутри острым желанием. Собравшись с силами, Сеченов шумно втянул воздух и сделал несколько нетвёрдых шагов, придерживаясь за стену. Получилось из рук вон плохо: дрожащие ноги подкашивались и путались, а влажная ткань пижамных штанов неприятно липла и тёрлась, раздражая чувствительную кожу. И надо ведь было так умаяться, чтобы пропустить приём препаратов! Дмитрий крепче вцепился в стену в бессильной злобе на самого себя и сделал еще несколько шагов — гневом делу не поможешь, а отругать себя за допущенную оплошность он всегда успеет. Ещё один решительный шаг, и влажная ладонь ухватилась за ручку — Дмитрий со вздохом облегчения выбрался из спальни в коридор. Четверть пути позади. Закрыв дверь, академик устало привалился к ней спиной и начал жадно глотать воздух. В коридоре дышалось на порядок легче (если течка началась ночью, в спальне наверняка всё пропахло им насквозь и воздух стал совсем спёртый), и Дмитрий почти машинально отметил, что нужно будет обязательно проветрить комнату перед тем, как возвращаться в постель. И бельё сменить. Сеченов опустил затуманенный взгляд вниз, на топорщившиеся штаны, и тихо болезненно застонал. И переодеться тоже надо. Но вначале принять подавители и хорошенько вымыться. Первые несколько шагов по коридору дались подозрительно легко — Дмитрий без особого труда добрался до кухонной двери и даже успел понадеяться, что острая фаза миновала и он сможет так же ловко добраться до самой ванной, что естественно оказалось слишком беспечно с его стороны. Новый приступ режущей боли не заставил себя ждать. Привалившись к дверному косяку, Сеченов обнял себя руками и тихонько заскулил. Ему захотелось на море, чтобы солнце целовало его лицо, а нежные тёплые волны лобызали тело, топя его в своей ласке. Мысль отозвалась трепетом в низу живота и расползлась по телу, отдаваясь приятным покалываниям на кончиках пальцев и тяжестью на веках. Дмитрий заставил себя открыть глаза — нужно принять препараты. Голова уже немного кружилась, а от одной мысли о подавителях в горле собирался противный ком тошноты. Он просто обязан добраться до ванной как можно скорее. С силой оттолкнув себя от двери, академик преодолел ещё несколько метров, прежде чем боль захлестнула его с новой силой, заставляя вновь впечататься спиной в стену и сипло застонать. Этот приступ был сильнее предыдущего: внутри всё скручивало от жара и желания, а ноги ослабели настолько, что стоять было уже решительно невозможно, и Дмитрий попросту безвольно сполз по стене вниз, сжав себя руками настолько сильно насколько мог. Нужно дать себе передышку — совсем чуть-чуть посидеть вот так, перетерпеть этот приступ — Сеченов постарался вдыхать и выдыхать как можно глубже и спокойнее, хотя с каждой новой попыткой воздух казался всё горячее, а сердце стучало всё быстрее. Ему так невыносимо хотелось к Сергею, в его крепкие заботливые руки, что раз за разом умело ласкали его тело. Хотелось чтобы его целовали, задыхаясь, но не отнимая губ ни на секунду. Хотелось наконец отдаться своему альфе, почувствовать в себе его член… или хотя бы коснуться себя. Дмитрий снова обречённо заскулил, а рука инстинктивно скользнула вниз, к резинке пижамных штанов, в отчаянном рвении получить хотя бы жалкие крохи желанного удовольствия. Резинка тоже была влажной от испарины, а собственные пальцы, невольно коснувшиеся живота, показались ледяными. Сеченов резко одёрнул руку, до боли впиваясь пальцами в предплечье. Нельзя потакать инстинкту: стоит только купиться на эту уловку, и станет ещё хуже — раззадоренный подобием ласки, организм станет лишь настойчивее в своих требованиях. Переживая свою первую течку после инцидента в Болгарии, Дмитрий наивно предположил, что телу будет всё равно и лёгкое самоудовлетворение лишь поможет подавителям справиться с симптомами, а после неделю не мог подняться с постели, скошенный лихорадкой. Второй раз он на это уже не попадётся. Поджав ноги к животу, Сеченов обхватил их руками и уткнулся лицом в колени: нужно просто подождать пока станет легче, просто подождать… Дмитрий не особенно понимал, сколько времени прошло до того, как в замочной скважине со скрежетом провернулся ключ, а входная дверь тихо хлопнула. Из-за значительно усилившихся болевых ощущений казалось, что не меньше пары часов, но на деле наверняка намного меньше. К нему обращались, но он не мог разобрать слов, как и не мог заставить себя разлепить глаза, впрочем, ему не нужно было смотреть, чтобы понять, что вернулся Сергей. Его альфа. — Серёжа… — получилось скорее похоже на стон, чем на оклик, но Сеченову было всё равно. Он инстинктивно потянулся к окутывающему рассудок запаху моря и солнца и тут же почувствовал крепкие объятия Сергея, — хороший мой… — Больно? — голос Сергея казался глухим из-за мигрени, но теперь Сеченов хотя бы разбирал слова. Ладони Нечаева уверенно скользнули по его телу, но не лаская, а скорее изучая, касаясь слишком поверхностно и не оставляя академику ни малейшего шанса в полной мере прочувствовать желанные прикосновения. — Да, — признался Дмитрий, прикусывая щеку и пытаясь прижаться к Сергею ближе. Хотелось хныкать и скулить, упрашивать взять и выдрать его прямо здесь, в коридоре, но академик Сеченов не был бы собой, если бы позволил себе нечто подобное. Пусть его разум затмевали боль и желание, прежде он никогда не опускался до подобной распущенности и этот случай не станет исключением. Рука Нечаева ненадолго задержалась на талии, даря такую долгожданную ласку. — У тебя… — голос Сергея неожиданно сел и теперь отдавал хрипотцой, — течка? Этот вопрос был настолько бесстыдно прямым, что Дмитрий скорее сознался бы в государственном преступлении, чем дал на него ответ, при том как положительный, так и отрицательный. — Подавители в ванной, — только и сумел выдавить Сеченов, обвивая шею Сергея руками и утыкаясь в изгиб его плеча. Родной запах успокаивал и казалось от одного присутствия альфы ему становилось легче. Нечаев подхватил его на руки легко и мягко, окутывая точно согретая солнцем морская вода и остужая пылающее тело академика ласковыми объятиями. Дмитрий снова прикрыл глаза, погружаясь в этот всеобъемлющий аромат и растворяясь в нём, как растворялся звёздный свет в бездонных морских глубинах. В какой-то момент академику даже показалось, что он услышал шум воды и почувствовал её освежающий привкус на губах, и он позволил себе целиком отдаться этому ощущению. Снова открыв глаза, Сеченов понял, что лежит в ванне, а Сергей сидит подле него и аккуратно поглаживает его бедро. Аромат моря стал таким ярким, будто вокруг Дмитрия разыгрался самый настоящий шторм, и оставалось только гадать как Сергей находил в себе силы сдерживаться, вместо того чтобы взять своего омегу прямо здесь и сейчас. Запоздалое осознание заставило академика скривиться и нехотя вернуться в реальность. Несмотря на то, что между ним и Сергеем больше не было недомолвок, он по-прежнему считал себя виноватым в том, что так и не смог вернуть своему альфе обоняние, и тот, пусть и не признаваясь, считал себя бракованным. Даже сейчас, когда его омега тёк, он не чувствовал этого, оставаясь спокойным и непоколебимым. Дмитрий криво усмехнулся. В каком-то смысле это было обидно даже для него самого, что уж говорить о Сергее. — Серёж, — тонкие пальцы перехватили ласкающую ладонь, нехотя отстраняя, — подавители в аптечке. Красная упаковка. — Зачем? — Нечаев сжал кисть академика в своей руке и поднёс к губам, оставляя короткий поцелуй на костяшках и утыкаясь в изящную ладонь носом. — Я здесь, они больше не нужны, — Сергей отстранился, устраиваясь поудобнее. — Но вначале нужно искупаться. — Мой мальчик… — если бы Сеченов мог, он бы возразил, сказал бы, что Сергею не нужно принуждать себя только потому, что Дмитрий вовремя не позаботился о себе. Но сил не хватило даже на это, потому он просто откинул голову назад, устраивая её на заботливо подложенном под затылок полотенце, и глубоко вдохнул, наслаждаясь забытым ощущением близости, которой ему так не хватало все эти годы. Сергей решил обойтись без губки, зачерпывая воду своими широкими большими ладонями и мягкими круговыми движениями смывая с кожи академика противную липкую испарину. Подчиняясь властным движениям, спазмированные мышцы медленно расслаблялись и боль уходила следом, оставляя за собой наполняющее тело истомой вожделение. Сергей не торопился, тщательно проходя ладонями по рукам и ногам академика, массируя плечи и спину, на что Дмитрий мог лишь отзываться тихими благодарными вздохами. Он понятия не имел, откуда Сергей знал, чего ему хотелось сейчас — наверное, как и любой другой альфа, просто чувствовал, как чувствовал и то, что Сеченов был возбуждён уже слишком долго, чтобы испытать настоящее удовольствие от оргазма. Он ласкал его член быстро и уверенно, стараясь принести академику вымученное облегчение как можно скорее, но вместе с тем потакая эгоистичному желанию зарыться носом в его волосы и оставить несколько поцелуев на влажных прядях. — Спасибо, — поцелуй вышел смазанным и неловким. Вода с мокрой руки потекла Сергею за шиворот, а голову пришлось закинуть ещё сильнее назад, отчего полотенце соскользнуло и от столкновения с бортиком ванны затылок академика спасла лишь вовремя подставленная ладонь Нечаева. Их взгляды встретились. Несмотря на то, что Сергей казался внешне спокойным, от радужек в его глазах остались лишь тонкие небесно-голубые каёмки, опоясывающие бездонную глубину зрачков. Всё ещё влажные пальцы скользнули по щеке майора, лаская скулу. — Пойдём в спальню, мой хороший? — Сергей согласно кивнул. По натуре спокойный и уравновешенный, академик Сеченов иногда завидовал выдержке своего альфы и совершенно не мог представить, откуда в обычно резком и вспыльчивом Сергее находилось столько терпения, когда дело доходило до заботы о самом Дмитрии. Возбуждённый не меньше своего омеги, Нечаев не просто нашёл в себе силы добрых десять минут потратить на вытирание и просушивание волос Дмитрия полотенцем, но и не торопился заниматься делом, когда они наконец вернулись в спальню. Они снова целовались — неспешно и страстно, будто заново узнавали друг друга, пробуя губы друг друга на вкус. Сергей не стремился вести, аккуратно придерживая Дмитрия на руках и позволяя его языку порхать у себя во рту. Сеченов же напротив был непривычно несдержан. Погоняемый инстинктом, он жадно вжимался в губы Сергея, отчаянно желая как можно глубже погрузиться в его аромат, распробовать солоноватый привкус морской воды и забыться в нём, отдавая себя целиком. Увлечённый поцелуями, он совершенно не понял как Сергей умудрился избавиться от одежды и когда они оба оказались в постели. Свежие простыни приятно холодили горящую кожу, а из распахнутого окна лился яркий дневной свет, отражаясь от блестящих поверхностей и разбегаясь по комнате солнечными зайчиками. — Хороший мой, — сдавленно выдохнув, Сеченов притянул Сергея к себе за шею для нового поцелуя, скользнул ладонями по бритому затылку, поглаживая кожу, и зарылся в волосы, распутывая тугие жгутики косичек и вплетая пальцы в мягкие рассыпающиеся пряди. Поощрённый лаской, Сергей улыбнулся в поцелуй, следом разрывая его, заставляя Дмитрия разочарованно вздохнуть и запечатывая этот вздох коротким прикосновением к самому уголку губ, чтобы после спуститься ниже, касаясь губами тонкой кожи под челюстью, оставляя мимолётный поцелуй под подрагивающим от рваных сиплых вдохов кадыком и переходя на острые красиво очерченные ключицы. Желание, слегка умиротворённое недавним оргазмом, вновь разгоралось внутри жгучим пламенем, заставляя Дмитрия нетерпеливо ёрзать по простыне в надежде хотя бы потереться о Сергея и получить ничтожную долю удовольствия, требуемого инстинктом. Нечаев же казалось и вовсе не замечал метаний своего омеги, неспешно выцеловывая его шею и грудь, словно этими незначительными ласками хотел намеренно раззадорить и без того возбуждённого до предела мужчину. Его ладони мягко скользили по рёбрам Дмитрия, останавливались на узкой талии, оглаживая выпирающие подвздошные кости и чуть придерживая подающегося навстречу академика. Он не позволял прижаться к себе теснее, не допускал желанного прикосновения, отстраняя и вновь проводя ладонями вверх, заставлял Сеченова выгибаться в своих руках и тихо раздосадовано вздыхать. Если бы Дмитрий не знал Сергея, он бы решил, что тот попросту издевается, терзает его в эгоистичном желании унизить, заставить его умолять. Но Дмитрий знал Сергея даже слишком хорошо, чтобы быть уверенным, что это не так. Нечаев всегда был таким в постели: покладистым, неторопливым, предельно ласковым со своим омегой, и Дмитрию всегда это нравилось. Соглашаясь на свой первый секс, он ждал резкости и боли (первый раз ведь всегда больно, нужно просто потерпеть и привыкнуть), но не получил ни того, ни другого. Сергей не занимался с ним сексом, Сергей его любил — отчаянно и безгранично, любил каждой клеточкой своего тела, и Дмитрий растворился в этой любви. Даже после инцидента в Болгарии, несмотря на перекроенное сознание, Нечаев не изменился в этом отношении — замкнутый и угрюмый, он всё так же вымещал на Дмитрии всю нежность, на которую только было способно его сердце. Возможно, будь он грубее, Сеченов смог бы сопротивляться, смог бы убедить себя, что прошлого не вернуть, но Сергей продолжал целовать его плечи и гладить бёдра, и Дмитрий вновь утопал в море его любви. — Сереженька, — академик слабо потянул Сергея за волосы, побуждая поднять взгляд, и обвил его поясницу ногами, срываясь на сбивчивый нетерпеливый шёпот, — давай скорее, мой мальчик, не могу больше ждать. Дмитрий мазнул по губам Нечаева мимолётным поцелуем и выгнулся ещё сильнее, чуть разводя колени в стороны и предлагая себя столь бесстыдно, что Сергей попросту не смог сдержать тихий низкий рык желания. Пусть инстинкты альфы и были притуплены отсутствием обоняния, этому просто невозможно было сопротивляться. Признав свою собственную маленькую победу, Дмитрий довольно улыбнулся и опустился назад на постель, предоставляя Сергею свободу делать с ним всё, что заблагорассудится, и наслаждаясь предвкушающим трепетом, что зародился под грудиной. Не упуская возможности, Нечаев снова припал к зацелованной шее, вжимаясь в неё губами и оставляя новую чреду мягких поцелуев на чуть поалевшей от ласк коже. Крупные, загрубевшие от частого обращения с оружием пальцы снова потянулись вниз по рёбрам, описали контур выпирающей косточки и, наконец, скользнули на промежность, заставляя Дмитрия сдавленно застонать. Несмотря на то, что Сергей совсем недавно его вымыл, меж ягодиц снова было влажно, а чувствительное нутро пульсировало от желания, откликаясь на мягкие прикосновения. Не будь Сеченов настолько возбуждён, он наверняка устыдился бы собственной распущенности, но, погоняемый инстинктом, он смог только нечленораздельно замычать и нетерпеливо качнуть бёдрами навстречу в немой просьбе сделать хоть что-то. Сергей внял сию же секунду, неспешно вводя в Дмитрия пальцы и срываясь на новый приглушённый рык. Из-за течки тело академика стало куда податливее, тут же принимая оба пальца и облекая их привычной теснотой и жаром. Сдерживать себя становилось всё труднее, но Нечаев не мог допустить и малейшей вероятности того, что его омеге будет больно с ним. Не прекращая ласкать призывно выгнутую шею, он плавно повёл рукой, одновременно растягивая Дмитрия и принося ему удовольствие от желанного движения. — Милый мой… хороший… Серёжа…! — стоило Сергею чуть изогнуть пальцы, надавливая и поглаживая Сеченова изнутри, сбивчивый шёпот сорвался на стон, а аккуратные ногти академика вновь впились в плечи, оставляя полукруглые следы. Он снова выгнулся в руках Нечаева дугой, одновременно желая и податься навстречу ласкающим его пальцам, и потереться о торс майора истекающим смазкой членом, чтобы хоть как-то потешить разверзшуюся внутри жажду. Сергей прибавил ещё один палец и склонился ниже, снова укладывая Дмитрия на спину и прижимая его к постели своей широкой грудью, заставляя беспомощно скрести по плечам в нелепой попытке вжаться ещё ближе, впечататься в сильное тело и слиться с ним в одно целое. Сеченов шумно дышал, иногда срываясь на короткие придушенные стоны, а Сергей крепко сжимал зубы и глубоко втягивал воздух в тщетной попытке хоть немного успокоиться. Выдержка стремительно утекала прочь точно вода сквозь пальцы. — Как же ты одуряюще пахнешь, — низко пророкотал Нечаев, зарываясь носом в рассыпавшиеся по подушке волосы академика и двигая рукой чуть быстрее, срывая с раскрасневшихся губ Дмитрия несдержанные стоны. Смысл сказанного дошёл до Сеченова не сразу: разгорячённый, захлёбывающийся в мареве вожделения и самозабвенно отдающийся ласкам, он едва не пропустил слова мимо ушей. Осознание полоснуло разум яркой вспышкой, продираясь сквозь пелену страсти и заставляя академика шокировано распахнуть глаза. — Стой, — Дмитрий мягко отстранил Сергея от себя, не без разочарования обрывая желанные ласки, и тут же обнял его лицо ладонями, не позволяя отвести взгляд, — ты хочешь сказать, что…? Дмитрий не смог заставить себя договорить. Страх очередного разочарования парализовал его язык, не позволяя облечь призрачную надежду в слова. Впрочем, Сергею не нужно было слышать вопрос до конца, чтобы уловить его суть. Расширенные зраки блеснули, когда Нечаев подался навстречу, влажно целуя приоткрытые губы академика. — Да, — голос Сергея сел и охрип от тщательно сдерживаемого возбуждения, и от одного его низкого звучания по коже Дмитрия побежали мурашки, — я снова чувствую твой запах. Точно желая убедиться в правдивости собственных слов, Нечаев снова уткнулся в шею Сеченова, провёл носом по трепещущей под кожей жилке и совсем невесомо коснулся губами метки, запечатывая нежным поцелуем безраздельное право на своего омегу. Густой аромат кружил голову — не зря академик мечтал о звёздах, он даже пах в точности так же, будто воздух высоко в горах под самым небесным куполом: прохладный, свежий, распирающий лёгкие своей кристальной чистотой. Сергей прикрыл глаза, вдыхая поглубже, наслаждаясь этим ароматом и полностью отдаваясь ему. Он не сразу понял, что обоняние вернулось, — совсем не до размышлений было, когда он обнаружил Дмитрия на полу в коридоре: дрожащего, скрюченного, с гримасой боли вместо сияющей улыбки на лице. Наскоро проверяя тело академика на предмет физических повреждений, Нечаев действовал практически на автомате, а в голове звенела лишь одна мысль: его снова не было рядом. Осознать, что Дмитрия терзала боль совсем иного толка, было одновременно и отрадно, и до замирания сердца пугающе. Сергей боялся сделать что-то не так, разочаровать своего омегу или, чего хуже, неосознанно навредить, потому не поддавался возбуждению, что зародилось в животе сразу же, как только Дмитрий протянул руки навстречу и прильнул к нему своим горячим телом. Хотелось взять его прямо так, подхватив под бёдра и насадив на свой член, прижать к стене и не выпускать из объятий, пока они оба не будут полностью удовлетворены. Но Сергей стоически терпел, хоть инстинкт выл голодным зверем, а обоняние щекотал непривычный запах горной свежести. Вначале Нечаев решил, что академик попросту сменил парфюм, но чем больше он ласкал Дмитрия, тем ярче становился аромат и под конец купания игнорировать его стало решительно невозможно. Ошибки быть не могло: Сергей совершенно точно чувствовал запах течного омеги. Своего омеги. Его запах облекал альфу невидимой пеленой, туманил разум, подстрекая собственничество и разжигая жажду, и Нечаев потакал инстинктам, клеймя Дмитрия поцелуями, оставляя свой невидимый след на каждом миллиметре его тонкой мягкой кожи и лаская его так упоительно нежно, что Сеченов мог лишь беспомощно ёрзать на простынях и стонать. Сергей не хотел вот так сразу говорить, что обоняние вернулось к нему, хотел подождать, убедиться, чтобы не обнадёживать Дмитрия зазря, не давать ещё одно обещание, которое не сможет исполнить, но, поддавшись моменту, не смог удержать язык за зубами. — Любимый мой, — Дмитрий мягко прошёлся большим пальцем по скуле Сергея. Его голос звучал совсем тихо, на грани слышимости, а в глазах царила такая буря эмоций, что даже будь Сергей абсолютно спокоен и сосредоточен, он не угадал бы и части из мыслей, что пёстрым калейдоскопом пронеслись в голове академика: неверие, облегчение, страх, смятение, радость, тревога… и наконец вновь торжествующие любовь и нежность. Улыбка у Сеченова вышла неожиданно робкой, — тогда ты знаешь насколько сильно я тебя хочу. — Знаю, — согласился Сергей, утыкаясь Дмитрию в изгиб шеи и глубоко вдыхая густой аромат возбуждения, позволяя ему наполнить лёгкие и влиться в кровь, распаляя огонь страсти ещё сильнее. Сеченов обвил Сергея руками и снова зарылся пальцами в его растрепавшиеся волосы, мягко надавливая на затылок, побуждая прижаться теснее и смять губами чувствительную кожу. Однако вопреки острому желанию вогнать член сразу на полную длину и неистово вбиваться в Дмитрия до самого финала, Нечаев медлил. — Не томи, мой хороший. Как бы распалённый течкой Сеченов ни напрашивался на подобное отношение, ёрзая под альфой и постанывая ему на ухо, Сергей помнил, что Дмитрий любит когда с ним нежничают, когда подолгу целуют в губы, когда берут его неспешно, почти лениво, когда держат за руку, переплетая пальцы. — Люблю тебя, — хрипло выдохнул Сергей, обводя выпирающую кость на запястье Дмитрия и отнимая его руку от себя, поочерёдно целуя каждую костяшку и, наконец, вжимая хрупкую ладонь в покрывало, накрывая её своей, — мой. Очередной тихий стон утонул в поцелуе, разделенный на двоих. Сергей вошёл едва наполовину, но этого оказалось достаточно, чтобы у обоих перед глазами заплясали искры долгожданного удовольствия. Сергей почти рычал, жадно припадая в влажным зацелованным губам Дмитрия, ища в них отраду и спасение от волны жара, что прокатилась по телу сладостной судорогой. Дмитрий же просто цеплялся за Сергея и позволял себя целовать, не находя в себе сил даже отвечать на поцелуи. Чувство долгожданной наполненности слегка тяготило низ живота, но вместе с тем он наконец ощущал себя целым, а прежде терзавший его инстинкт сыто скрутился под грудиной теплом, что медленно, но неумолимо расползалось истомой по телу. Сергей двигался степенно, плавно покачивал бёдрами, неторопливо наращивая амплитуду, и путешествовал губами по заученному до мелочей маршруту: от губ Дмитрия до края острых плеч, а после назад, не обделяя вниманием разлёт тонких ключиц, задерживаясь на яремной впадине и заканчивая свой путь за ухом, чтобы после снова вернуться к раскрасневшимся губам. Обычно многословный и красноречивый, в постели Дмитрий вёл себя на удивление тихо, лишь иногда срываясь на задушенные полувсхлипы-полустоны, но чаще просто прикусывая и без того истерзанные губы, не выпуская смущающие звуки из горла или топя их в поцелуях. Позволяя себе двигаться быстрее и размашистее, Сергей приподнимался на локтях чуть выше, нависая над Дмитрием и переходя на торопливые смазанные поцелуи. Сквозь низкие глухие стоны он целовал его лоб, нос, покрытые румянцем скулы и смеженные веки, ловил его сбивчивые хриплые вздохи губами, вжимаясь крепче и замирая, давая прочувствовать всего себя, а после снова отстраняясь, раз за разом проезжалась членом по простате и перемежая толчки сбивчивыми «люблю-люблю-люблю». Их ароматы смешивались, одновременно растворяясь друг в друге и друг друга дополняя, становясь ярче и раскрываясь в полной мере только рядом друг с другом. Охваченные страстью и жаром, и Сергей, и Дмитрий понимали, что настолько полные и красочные впечатления не продлятся долго. Дмитрий слишком долго избегал Сергея, чтобы продолжительный секс во время течки не был для него болезненным, а Сергей слишком любил Дмитрия, чтобы принуждать его к этому. У них ещё будет время после. Дмитрий не выдержал первым — разгорячённый и заласканный, он выгнулся и сжался в оргазме, вцепляясь в руку Сергея, заполошно зовя его по имени и растягивая последний слог в глубокий чистый стон: — Сереженька-ах! Терпения Нечаева хватило лишь на то, чтобы выйти из Дмитрия и с низким рокочущим рыком кончить, заляпывая и без того испачканный живот Сеченова. — Мой, — чуть отдышавшись, довольно заключил Сергей, перекатываясь на спину и притягивая к себе Дмитрия, чтобы мягко поцеловать метку на его шее. Потешенные инстинкты потихоньку успокаивались, а пылающая буря вожделения внутри стихала. Измотанный, Дмитрий совсем не сопротивлялся, позволяя себя бережно вытереть и заключить в объятия. По телу расползалась нега, сладкая и тягучая как патока, а руки и ноги стали совсем ватные от усталости. Сергей что-то ему шептал, но, пленённый неожиданно навалившейся сонливостью, Дмитрий совсем не разбирал слов, лишь чувствовал, как мягко время от времени губы Нечаева касались его волос, и как ласково широкая тёплая ладонь путешествовала по его спине от лопаток до копчика и вспять, прослеживая загрубелыми подушечками выступающие косточки и плавные изгибы стройного тела. Дмитрий пытался бороться, не желая расставаться с этим прекрасным моментом, цеплялся за голос Сергея и его прикосновения, как за якорь реальности, но с каждой секундой они становились всё легче и невесомее, пока наконец полностью не растворились в шелесте волн безбрежного буйного моря, что раскинулось под куполом усыпанного звёздами неба.

***

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая яркой рыжиной крыши домов и верхушки деревьев, облизывая реющие в небе алые флаги и оседая огненными пятнами на оконных стёклах. Дмитрий лежал в постели и почти лениво наблюдал как лучи преломлялись, теряясь в складках тонкого тюля, отчего самая обычная бежевая занавеска казалась янтарно-золотой, а по комнате расползались цветастые блики. Сеченов редко позволял себе подобную роскошь, чаще предпочитая каждую свободную минуту проводить на работе. Сейчас же он попросту лежал и, вторя предзакатным лучам, бесцельно скользил взглядом по комнате, наслаждаясь непривычным для себя ощущением полного покоя и умиротворения. Из окна веяло подступающей вечерней прохладой, но Дмитрий её совсем не ощущал, укрытый и согретый телом устроившегося на его груди Сергея. Его глаза были закрыты, но он не спал, либо же спал очень чутко, даже во сне заботясь об академике — прижимаясь к нему, но не наваливаясь всем весом, чтобы не придавить. Сеченов мерно поглаживал сильные плечи и спину майора пальцами, прослеживал очертания крепких мышц и время от времени задерживался на старых шрамах, обводя кромки рубцов с меланхоличной нежностью. Дмитрий помнил каждый из них. Большинство появилось после Болгарии: извилистый бугристый шрам на боку, уходящий вниз — туда, где грудная клетка была распахнута вспоровшими её рёбрами; ровная, едва заметная линия, опоясывающая левую руку там, где плечо переходило в протез; несколько скошенных полос под правой лопаткой, где раздробленные рёбра пришлось заменить полимерным сплавом. Но были и другие. Старый, ещё со времён войны, практически незаметный взгляду, но такой ощутимый под чуткими пальцами хирурга шрам от осколочного ранения у основания шеи — тогда Дмитрий оперировал Сергея впервые, не зная о нём ничего, кроме группы крови. Небольшой, но уродливо сросшийся шрам от огнестрельного ранения на плече, о котором тогда ещё лейтенант Нечаев не посчитал нужным доложить, ведь пуля прошла навылет, ничего не задев, да и вообще не о чем здесь волноваться, на нём ведь заживёт как на собаке. И совсем ещё свежий, розовеющий на фоне загорелой кожи рваный шрам от столкновения с Дрофой в «Вавилове» — царапина по сути, на которую Сергей не успел вовремя нанести непрем. Не хватало только одного… пальцы Дмитрия вздрогнули, задержавшись на изгибе шеи, касаясь места, где когда-то стояла его метка. Обострённые течкой инстинкты снова негодующе заворочались, отдаваясь в голове лёгким раздражением — его альфа всё ещё не принадлежал ему до конца. Сеченов отдёрнул пальцы и нервно сжал их в кулак. Глупости. Сергей был рядом с ним и заботился о нём — это главное и любому омеге будет этого достаточно. Метки же давно стали пережитком прошлого, когда альфы и омеги защищали таким образом своих партнёров от чужих посягательств. Современное общество в них не нуждалось, да и не видно их под одеждой. Преимущественно. Дмитрию совсем не к месту вспомнилось, что до Болгарии Сергей то и дело щеголял в майках и футболках, выставляя шею напоказ, точно гордился, что принадлежит Сеченову. Настроение вконец испортилось. Дмитрий раздражённо зажмурился, надо было прогнать эти чёртовы мысли сразу. Какой же он жалкий. Словно почувствовав перемену в настроении партнёра, Сергей заёрзал, удобнее умостившись меж широко разведённых ног академика, и, коротко чмокнув его под ключицей, уложил подбородок ему на грудь. Горячие ладони, до того спокойно лежавшие на простыне, скользнули по бокам, останавливаясь на талии и чуть сжимая хрупкий стан. — О чём думаешь? — голос Сергея снова отдавал хрипотцой, отчего тонкая кожа Дмитрия мгновенно покрылась мурашками, а глубоко в животе затеплилось наново зарождающееся возбуждение. — Ни о чём, — отмахнулся Сеченов, снова упираясь взглядом в окно. Солнце практически скрывалось за горизонтом, отчего пёстрая рыжина постепенно редела. Недовольный ответом, Сергей фыркнул и снова улёгся на грудь Дмитрия щекой, слегка потираясь и дразня нежную кожу. Лежавшая на талии ладонь скользнула выше, огладила рёбра, прошлась по груди и, миновав ключицы, остановилась на шее. Заскорузлые пальцы почти невесомо коснулись метки, описывая её контур. — Почему ты не поставил мне метку? — вопрос прозвучал настолько неожиданно и настолько созвучно мыслям Сеченова, что тот совершенно растерялся, а все слова разом вылетели из головы. Впрочем, Сергей не ждал от него ответа прямо сейчас. — Я много думал об этом. Я не так много успел посмотреть в АПО… — Нечаев смолк на несколько секунд, точно всё ещё стыдился, что усомнился тогда в академике, но, не дав себя перебить, приподнялся на локтях, заглядывая Дмитрию в глаза. — Дим, это из-за того, что я чутьё потерял после операции? Сеченов нахмурился. Он считал этот разговор исчерпанным, но Сергей, похоже, так и не смог принять тот факт, что Дмитрий любил его любым, с чутьём или без него. — Не говори глупостей, — строго одёрнул он Нечаева, — мы уже обсуждали это, и я считал, что выразился достаточно ясно, — Дмитрий чуть смягчился, привычно укладывая ладонь на щеку Сергея и поглаживая. Всё-таки строгости было не место в постели. Очертив линию челюсти, пальцы академика снова спустились на шею майора, замирая аккурат там, где раньше стояла метка. — Я не хотел привязывать тебя меткой, Сергей. Нечаев поднялся, нависая над Сеченовым: серьёзный и нечитаемый. В такие моменты он и правда был похож на море — кажущееся таким простым и понятным на первый взгляд, но на самом деле глубокое и неизведанное. — Тогда почему не избавился от своей? — вкрадчиво спросил Сергей, прямо глядя в глаза Дмитрию и не позволяя ему отвести взгляд. Это было ещё более неожиданно. Сеченов никогда даже не задумывался о том, чтобы избавиться от своей метки. Он любил Сергея и не собирался отказываться от своих чувств, пусть даже долгие два с половиной года они были безответными. — Потому что я твой, — просто ответил он, — я сам попросил тебя об этом и не жалею о своём выборе. — А если я попрошу тебя? — голос Сергея стал ещё тише и вкрадчивее. Сердце Дмитрия пропустило удар и оборвалось. — Ты хочешь…? — он не смог заставить себя закончить предложение. Сергей хотел, чтобы он избавился от своей метки? Избавился от крохотной частички разделённой на двоих любви, которая столько времени служила Дмитрию напоминанием о том, что когда-то он тоже был любим? Дмитрий стиснул зубы, не позволяя эмоциям отразиться на лице. Не стоило отказываться от подавителей. Одурманенный течкой, он наверняка сделал что-то не так: взболтнул лишнего или повёл себя слишком распущенно. Оттолкнул Сергея. Или же, увидев его во всей «красе», Сергей наконец понял, что не хочет будущего с таким омегой — жалким и увядшим, неспособным дать молодому альфе того, что он хочет. — Да, — Сергей уткнулся Дмитрию в шею, глубоко вдыхая его запах, и мазнул по чувствительной коже губами. Сердце Сеченова заполошно колотилось в груди, отвергнутое, а тело вопреки противоречивым чувствам предательски тянулось к желанной ласке. Оставив короткий поцелуй на метке, Нечаев снова приподнялся, заглядывая Дмитрию в глаза, — я хочу быть твоим. Дима, поставь мне метку. Дмитрию показалось, что он ослышался. — Что? — Я прошу, чтобы ты поставил мне метку, — не отрывая глаз, чётко повторил Сергей. Ошибки быть не могло. Выдержав короткую паузу, Нечаев шумно выдохнул, сдаваясь под напором сомнений, что терзали его, подстёгнутые молчанием Дмитрия. — Я больше не могу обещать, что буду для тебя идеальным альфой, что моё чутьё снова не пропадёт, но… — голос Сергея сорвался на горячечный шёпот, а в глазах читалось столько отчаянной надежды, которая была готова вот-вот вырваться наружу, что Дмитрий сам не понял, как на глаза навернулись слёзы, — я люблю тебя. Всегда любил. И я хочу быть рядом с тобой. Всегда. Твоим. — Мой мальчик, — Сеченов задохнулся от чувств, смаргивая с ресниц непрошенные слёзы. Голос подвёл его, но слова были уже излишни. Он обвил плечи Сергея руками, притягивая его к себе и целуя-целуя-целуя, смазано и беспорядочно: в угол челюсти, за ухом, вдоль шеи и, наконец, у самого её изгиба. — Твой, — счастливо подтвердил Сергей, почувствовав лёгкий укус, что отозвался трепетом в теле, пробегая от шеи до кончиков пальцев и скручиваясь сытым узлом в груди, — навсегда. Губы коснулись губ в долгом тягучем поцелуе, наново скрепляя узы, испытанные временем, но ему неподвластные. Ни Дмитрию, ни Сергею не нужны были слова — немая клятва, запечатанная поцелуем, родилась в гулком перестуке двух бьющихся в унисон сердец и осталась на губах лёгким послевкусием солёной морской воды, в которой растворился искрящийся свет далёких звёзд.