Благородный питомник

      Когда Мелори впервые переступила порог внешне величественной школы «Элис», она не могла и подумать, что попала в место, откуда хотела бы сбежать каждая вторая воспитанница этого пансиона. А каждая первая уже пыталась, но ничего не вышло.       Абсолютно белые скучные стены, стоячий холод и полное безмолвие. Стараясь шаг в шаг следовать за благородной дамой, Мелори все время мельком оглядывалась, но не могла разглядеть и единой свободно-гуляющей ученицы. В ответ на вопрос: а где все девочки? — мадам Агрипина холодно ответила: на занятиях. Что-то ещё спрашивать у неприветливой женщины Мелори побоялась, потому тихонько шла следом, уже представляя, как тяжко ей придётся.       Её семья — дворяне низшего сословия. Достаточно небогаты и особым влиянием не обладают, однако все ещё горят желанием вступить в высшее общество. И Мелори — их ключ к этому.       Абсолютно каждая выпускница пансиона «Элис» имеет шанс стать личной фрейлиной Императрицы. Её Сиятельное Величество желает видеть подле себя лишь лучших девушек! И если родословная в привычном «Белом свете» играет главную роль, определяя твоё положение, то пред Императрицей равны все! Ибо Луна Империи смотрит в душу, а не оценивает богатство.       Разумеется, встать подле её Величества — несбыточная мечта для такой, как Мелори. Но она обещала родителям, что постарается изо всех сил!       Хотя и очень пожалела об этом сейчас. Ведь, по словам директрисы, она родных больше не увидит — только после выпуска.       На данный момент Мелори всего шесть. Согласно возрасту её определили в первый класс — «Кофейный». Как она узнала от более старшей девочки из «Голубых» — названия классов придумали сами ученицы, так как все различие принимается лишь за счёт цвета платьев девочек.       Самые маленькие: от шести до восьми лет — назывались «Кофейницами» за кофейный цвет своих платьев; постарше: от девяти до одиннадцати лет — носили имя «Голубых» за светло-синий цвет ткани; ещё старше: от двенадцати до четырнадцати — были «Серыми», и их платья оказались самыми невзрачными, даже по сравнению с «малышками»; а самые старшие: от пятнадцати до семнадцати — звались «Белыми». Платья «Белых» были лишены каких-либо деталей и очень напоминали платья «Серых». Однако, вероятно, из-за цвета они казались более привлекательными и нежными.       Мелори очень понравилась белая тюлевая ткань, о чем она поделилась с новой знакомой, Ширли. Невысокая рыжая девочка также проявила симпатию к белым платьям. Но и предупредила, чтобы Мелори ни в коем случае не смела нарушать правила пансиона, касательно внешнего вида, иначе её накажут. Мелори спросила, а что такого в изменении маленьких деталей, Ширли не смогла ответить, но очень просила Мелори ей поверить. Девочка кивнула, приняла платье и туфельки, что ей дала Ширли, и посеменила следом за старшей.       По дороге шёпотом Ширли рассказала немного о быте этого места: подъем ранний — в шесть утра; умываться в общей уборной; зарядка на улице сразу поле водных процедур; завтрак в семь утра; занятия ровно в восемь; обед в два часа дня, затем дальше на занятия; учёба заканчивается в пять вечера; ужин в шесть, далее час на выполнение домашнего задания; водные процедуры и отбой ровно в девять. И так ежедневно.       У Мелори слегка закружилась голова. В горле пересохло. Девочка осторожно спросила у старшей шутка ли все ей сказанное, но в ответ Ширли поджала губы и сказала: «Увы, нет». Мелори слегка потупила взгляд. Всю дальнейшую дорогу до классной комнаты «Кофейных» девочки молчали. Проводив Мелори до класса, Ширли обняла её и попрощалась. Ещё тогда Мелори подумала, что возможно больше не увидит милую Ширли.       Ей очень не хотелось быть правой в своих поспешных суждениях. Но твёрдый колышек уверенности пробивал её на слезы.

…

      Прошло чуть больше полугода.       Мелори знала, что учёба в пансионе будет трудной. Но не верила, что настолько, насколько слышала от подруг двух своих уже замужних старших сестер. Девочка не верила в страшные рассказы о голоде, холоде и бесконечном унижении. Хотя стоило. И, может быть, тогда ей было бы чуточку проще адаптироваться.       Ежедневные ранние подъёмы, ледяная вода для умывания, зарядка в неудобных платьях прямо на морозе — цветочки по сравнению с просто отвратительной едой этого места. «Таким даже собак не кормят», — думала про себя Мелори, наблюдая за тем, как другие девочки её возраста кривятся, но стараются есть. Мелори тоже пытается, но комковатая постная каша просто не лезет в горло просто так. Приходится запивать водой по чуть-чуть, так как даже за лишний стакан воды могут наказать и совсем лишить еды на весь оставшийся день.       С глотком воды серая жижа во рту становится менее вязкой и тягучей — её уже куда проще проглотить, что и делает девочка.       Классная дама — женщина, следящая за порядком (всегда следящая за порядком), внимательно наблюдает за осанкой всех девочек и соблюдением каждой столового этикета. Мелори старательно скрывает, как прогоняет во рту противную склизкую массу и затем глотает. Классная дама, стоит рядом с ней, прожигает в детской макушке плешь. Но Мелори решительно продолжает осторожно с изяществом поглощать питательную гадость, старательно подавляя желание схватиться за стакан воды и в один мах осушить. Её накажут за нарушение столовых правил, если она подаст даже намёк на подобное рвение.       Однажды Мелори уже стала невольной свидетельницей подобного.       Бедная «Серая» девочка за нарушение правил даже упала в обморок, когда ей наказали стоять на табурете посреди трапезной целый день, отчего её отвели в лазарет. И уже там, по слухам, ещё и за это наказали, заставив носить нечистый чулок, приколотым прямо на белом переднике! Это делалось для того, чтобы все и каждая знали, что бедняжка провинилась. И хотя причиной её «проступка» послужило другое раннее наказание, на это никто не обратил внимания. Все просто продолжили избегать девочку с чулком, которая изо всех сил давила слезы, лишь бы не быть ещё хуже наказанной.       «Придворная особа обязана хранить выносливость и крепость духа», — Мелори ещё не раз слышала это выражение. И каждый раз её мучил вопрос: «А если девочка погибла бы голодной смертью, классные дамы тоже бы говорили про «выносливость» и «крепость духа»?»       Дерзить против жестоких правил пансиона мало кто смел. Всё же за годы учения привыкаешь ко всему. Но не к голоду. От него, чаще всего, подобные леди и находились! Они ели мел, грифель, кусочки школьных досок, бумагу, пили уксус и жевали мыло. Нарочно нарушали правила внешнего вида: в попытке скрыться от вечного мороза пансиона натягивали кофты на ночь — за что их совсем лишали сна; громко разговаривали — не шёпотом, как принято, а обычным тоном, за что лишались возможности в принципе с кем-то говорить — запирались в тесных и тёмных одиночных комнатах на сутки и более; воровали…       Противоборство правилам школы со стороны мерещится комическим. Но когда и за малую погрешность ждёт наказание, перестаёшь видеть в мелочах, как ни странно, мелочи.       Все «отступницы», в основном, заканчивают, как одна — необратимо ломаются, теряют всякую волю к жизни и покидают её… Свою жизнь.       Всего за один последний месяц сама Мелори застала три таких случая. Среди них была и милая Ширли, что крайне шокировало маленькую девочку. Её висячий синий трупик Мелори иногда замечает посреди пустых и тёмных уборных комнат, в одной из которых её впервые и нашли. А одутловатые бледные лица и мёртвые глаза двух других страдалиц до сих пор видятся ей во сне.       Несмотря на то, что само изучение наук в пансионе не такое уж и тяжёлое, как она ожидала (все идёт в сравнение с рассказами старшего брата об ученичестве в Академии), это не отменяет сложности спартанского быта. Особенно Мелори на дрожь пробивает «тишина» этого места.       Здесь всегда так тихо. Армейский строй, разговор исключительно шёпотом, выверенный до минуты график, постоянное безмолвие. Мелори все не перестанет думать: сможет ли пережить оставшиеся двенадцать лет полной изоляции от мира и семьи в пансионе «Элис», если уже сейчас её одолевает отчаяние…