Правило "Без слов"

***

  Осень. Десятое сентября. Учёба в вузе началась так же незаметно, как кончилась два месяца назад. Первым же вопросом преподавателей было: как провели лето, отдохнули? Отовсюду слышатся нервные смешки тех, кто лето традиционно проебал, и удовлетворённо-разочарованные тех, кто лето действительно проводил с шиком, но, конечно же, не успел сделать то, что ещё хотел. Шаста они удивляют. Не всё они сделали, что хотели? А откуда вообще в них эти желания? Откуда вот у них в голове это берётся, как генерируется строчка в голове «я хочу вот это и это»? Антона это удивляет, потому что в его голове уже год как не формируются никакие желания. Не хочется абсолютно ничего. Кто-то говорит, что надо изменить обстановку, переехать, кто-то говорит, что Шасту надо найти новое увлечение, кто-то говорит найти новых друзей, знакомых. Шасту не хочется ни-че-го.    Всё лето прошло в сценарии: лежу на диване, пытаюсь себя чем-то занять, а внимание ни на чём не держится. Он пытался читать, смотреть фильмы с сериалами, скачал игры на комп, которые давно хотел пройти. Нет. Ничего не увлекает, мир посерел, а когда это произошло, он сказать не может. Всё однообразно. Всё однотипно. Тягуче. Нудно. Безвыходно. Бессмысленно.    Шаст, вроде, и не ищет глубоких смыслов, не философствует лишний раз. Разве что, когда с алкоголем чутка переберёт. Дима ругается, говорит, что в двадцать один год заработать себе алкогольную зависимость — это, во-первых, раз плюнуть, во-вторых, определённо не то, что Шасту нужно. А что ему нужно? Вот бы кто сказал… Дима — друг прекрасный, но даже с ним не получается вернуть себе какую-то страсть к жизни. Его шутки, всегда вселявшие в Антона тепло и веселье, сейчас в ответ получают только вымученную улыбку — вежливость, не искренность.    Антон учится на менеджменте, и это вообще не та специальность, которая возвращает в жизнь краски. Наоборот, тычет тебя носом в то, что ты до конца дней своих будешь заниматься серой и моннотонной работой. Прямо такой, какая сейчас у тебя жизнь.    Дима учится в меде, пусть и не на психиатра, но не перестаёт говорить Шасту о том, что, как ему кажется, у Антона депрессия. Шаст отмахивается, говорит, что вены ему резать не хочется, плакать у него не получается. Поз настаивает, что депрессия не так работает, что когда она становится запущенной, как выглядит у Шаста, человек как раз-таки и не думает о суициде, потому что даже на это у него сил не хватает. О, тут, пожалуй, он прав: Антону сил вообще ни на что не хватает. Его съёмная квартира обросла грязью и пылью, пакетики с заваркой в невымытых кружках покрылись плесенью, которая очень прикольно цветёт, а стиралка не запускалась неизвестно когда. Дима, как друг или как мама, сложно сказать, приходит к нему раз в неделю, кривится на это всё, помогает убрать. Ругает Шаста по большей мере за плесень, потому что у той якобы в воздух какие-то там споры вылетают, а дышать этим вредно, болезненно, можно чем-то захворать. Шасту всё равно.    Бабушка с мамой говорят, что он просто разленился, что ему надо начать двигаться, работать, а Антона от одной лишь мысли даже о минимальной работе передёргивает. Разленился? Шаст помнит, что такое лениться, он помнит те дни, когда мир был ярче, он просыпался в семь, чтобы встать на пары, а потом ещё минуток десять-двадцать-тридцать валялся в кровати, нежась, обнимая с какой-то особенной любовью нагретое его же телом одеяло. Помнит, как в лютый мороз возвращался в квартиру, выпивал чай и его размазывало по дивану до того сладко и приятно, что даже пошевелиться казалось преступлением против своей природы. То было ленью, то было приятно.    Сейчас Шаст просыпается задолго до будильника. Сам. Четыре утра. Иногда три. Иногда пять. Разбежка в час максимум. Раньше такому он бы радовался: о, ещё можно поваляться перед парами, ещё поспать можно. Сейчас он лежит эти часы до будильника, слепо вперевшись глазами в серый потолок. Такой же серый, как и всё вокруг.    Десятое сентября. Надо бы вставать, надо бы идти на пары. Шаст не пойдёт. Надо придумать отговорку для старосты — на самом деле для себя самого, потому что признавать, что не идёшь никуда, потому что не хочешь, парадокс: не хочется. У Антона не варит голова, отмаза не придумывается, поэтому без всяких объяснений просто пишет: «Меня не будет». Грустная фраза, тоскливая какая-то. Но никто не задумывается, что за ней стоит. Болезнь или хулиганство, смерть или жизнь? На самом деле всем плевать.    Шаст решает, что надо бы наверно попробовать кое-что, перевернуть свою жизнь с дрожащих ног на затуманенную голову, встряхнуть хорошенько. Вывести себя из зоны «комфорта», рискнуть, чтобы окончательно разочароваться или наконец прийти в себя. Если Антон не встряхнёт себя за грудки сам — никто не сможет вывести его из этого состояния.    Ему нужен новый человек, который не знал, каким Шаст был, каким хотел стать. Нужен незнакомец на одну ночь. Не в известном смысле этого выражения. Трахаться тоже уже давно не хочется. Сил и желания на это никаких нет. Антону нужен тот, кто просто посидит с ним, не анализируя его ментальное и физическое состояние, тот, кому будет на него плевать, и на кого будет плевать ему. Незнакомец.    У Шаста много подписчиков в инсте, сохранились с того момента, когда он был зажигалочкой, когда был живым и ярким, красочным, красивым. Удивительно, что не отписывались, хоть уже на странице почти как год ничего не публиковалось. Вот эти сотни людей, что по аватаркам живут в Питере, подписаны на него, интересовались его досугом — а сейчас он выкладывает историю с географической меткой и предлагает ночную прогулку тому, кто первый напишет в директ. Тишина. И правда, на что рассчитывал? Вроде, гордыня не была его грехом, а почему-то казалось, что хотя бы человека три откликнутся в первый же час. Пятьсот подписчиков и никому его ночные прогулки не сдались. Шаст откладывает телефон с тяжёлым вздохом, думает, что надо это удалить, пока не увидел Поз, а то опять ругань начнётся. Но в итоге Шаст снова забивает — плевать. Сон забирает быстро.    Просыпается, когда уже темно за окном. Сейчас уже вообще темнеет быстро, уже в часов восемь, кажется, солнца не видно. Антон тянется к телефону, чтобы посмотреть время, но на цифры внимание не обращает, глаза приковываются к метке пришедших в инстаграмме сообщений. Шаст моргает учащенно, пытаясь отделать от постоянного чувства сухости и боли в глазах, проводит ломано ладонью по лицу, словно пытается заставить его собраться в кучу, пальцы шевелятся слабо — у него начались какие-то проблемы с мелкой моторикой, кажется.    Сообщения пришли от одного человека. Славно, хоть кто-то из пяти сотен всё-таки откликнулся. Шаст читает короткие сообщения от парня, который готов приехать и прогулять с Шастом хоть целую ночь, хоть сутки, хоть двое. Нерешительная улыбка касается губ — так обычно, но так ново после почти года абсолютной пустоты. Шаст не отвечает сразу, просматривает профиль. Яркий, голубоглазый, интересный, судя по подписям к фотографиям, поехавший немного. Антон сам грешит на хэштеги, которые только он поймёт, он и люди, что провели с ним день. А вот у голубоглазого наверняка никто, кроме него самого, эти подписи не поймёт. Может, он и сам не понимает. Арс. Сокращение от Арсений, наверняка. Нетипичное, нерусское сокращение. Но парень точно не иностранец. Неформал какой-нибудь, да и плевать.    Шаст подмечает, что у этого парня тоже постов давно не было, тоже подписчиков море, а нового материала на странице — ноль. Это и не важно. Шаст отвечает, пишет, мол, ему надо время собраться, и если чудик ещё не передумал, то могут выдвигаться гулять хоть через два часа. Сообщение прочитывают сразу, а в ответ совершенно неожиданно: «жду, уже на улице, которую ты указал». Шаст хлопает глазами удивлённо, понимает с запозданием, но с кровати больно уж быстро подскакивает, собираться начинает лихорадочно. Одевается обычно: байка, джинсы, кольца, цепи, немного причесаться, блять, башка грязная — плевать. Умоется, зубы почистит, мерзко, но, наверно, впервые за неделю. Сил на уход за собой у него тоже сейчас не в избытке, раньше голову мыть было куда проще, сейчас надо несколько часов себя уговаривать, чтобы с кровати встать. Одевается и умывается за минут пятнадцать, обрызгивается быстро одеколоном, надеясь, что не сильно херово он выглядит и не несёт от него сейчас слишком сильно. Шаст и сам знает, что сейчас не в лучшей своей форме, но производить приятное впечатление, если честно, не особо хочется — плевать опять же. Шаст пишет номер подъезда и дома, куда подойти, оглядывает себя в зеркало — сойдёт. В рюкзаке только пачка сигарет с зажигалкой и кошелёк, который валяется там просто по привычке. Деньги есть, тратить их не на что, потому что не хочется абсолютно ничего. Разве что на сигареты.    Последний взгляд в зеркало. Вдох-выдох. Шаст смотрит на пришедшее сообщение, где его собеседник и незнакомец на эту ночь пишет, что уже на лавочке, сидит, ждёт. А потом приходит второе, странное.    «У меня есть условие на эту ночь».    Шаст бы напрягся, не будь ему так всё равно.    «Какое?))».    Скобочки не отображаются на его уставшем лице.    «Правило «Без слов». Можешь говорить, что хочешь, я буду тебя слушать, но сам не буду ничего говорить. Тебя это не затруднит?».    Странно, необычно, настораживающе.    «Нет. Как тебе удобнее».    Пишет абсолютно спокойно, уже выходя из квартиры, закрывая второй рукой дверь на верхний замок, нижний сломался давно.    «Спасибо».    Ответ без скобочек, без эмоджи, а Шаст в нём чувствует улыбку мягкую и благодарную — странно.    Уже на спуске в лифте Шаст жалеет, что это всё затеял, ноги слабые, ватные, тело абсолютно никакое. Надо вернуться домой… Только вот уже ждёт человек под подъездом, Антон в этом убеждается, тихонько выглянув в окошко подъездной двери. Арс сидит на скамейке, разглядывает собственные ладони в молчаливом ожидании, одет примерно так же, как Шаст: чёрное худи с натянутым капюшоном, джинсы, только в отличие от Шастовых обтягивающие с порванными коленками, а вместо чёрных кросс — белые. Вдох-выдох. Пошёл. Если что, скажет, что надо что-то сделать, дела, у него кошка рожает, собака негулянная, сестру надо спать уложить — неважно, никто ведь не знает, что живёт он один и без зверинца.    — Привет, — нерешительно здоровается Шаст, выходя из подъезда. Арс в улыбке расплывается, только ладонь поднимает в приветствии. — Ух ты, и правда молчать будешь, — усмехается Антон. — Сиди-сиди, — машет ладонью Шаст, когда Арсений порывается встать со скамейки, сам рядом с ним усаживается. — Я перекурить хочу.    Арс кивает, наблюдает молча за тем, как из рюкзака Антон достаёт пачку сигарет и зажигалку. Взгляд у него приятный. Странно, но так. У Поза, когда Шаст курить начинает, взгляд пронзительный, анализирующий, изучающий. Этим взглядом он словно Антона препарирует внутренне. У Серёжи сразу губы морщатся в неприязни, в глазах неодобрение, порицание — не любит он курильщиков, да вообще все привычки вредные терпеть не может. У Иры взгляд раздражённый, она цокает языком и глаза закатывает, но за этим раздражением, Шаст знает, она прячет искреннее волнение. Просто устала она у Антона спрашивать, в порядке ли он, слышать утвердительный ответ, а потом видеть, как он пять сигарет за один заход скуривает подряд. Арс смотрит просто. Не изучает, не анализирует, не раздражается. Он просто наблюдает за действиями Антона, разглядывает с открытым любопытством кольца и цепочки.    — Куришь? — интересуется Шаст, наблюдая за тем, как медленно голубые глаза перемещаются от его пальцев по руке вверх к лицу, встречаясь с глазами Антона. Арс пожимает плечами, усмехаясь. — Как это? — не понимает Шаст, а Арс снова пожимает плечами. — Да уж, весёлая будет ночка, — усмехается Антон. — М, тогда спрошу по-другому. Будешь? — Шаст протягивает к Арсу пачку, и тот кивает как-то нерешительно, вытягивает сигарету. Антон не джентльмен, видимо, потому что сигарету сначала подпаливает себе, только потом — Арсу. А тот закашливается сразу. — У, видимо, всё-таки не куришь, — усмехается весело Шаст, смотря на то, как Арс слёзы выступившие рукавом худи утирает. — Зачем взял тогда? — хмурится немного озадаченно Антон, разглядывая Арсения, который упорно делает вторую затяжку, задыхаясь в кашле точно так же, как после первой. — Боже, дай-ка сюда, тебе хоть восемнадцать есть? Может, я тут преступной деятельностью занимаюсь, а? — весело спрашивает Антон, на что Арсений глаза закатывает, сигарету забрать не даёт. Третья затяжка — меньше кашля. — Сколько тебе лет? — с мягкой улыбкой спрашивает Шаст. А Арс показывает ему на пальцах сначала двойку, потом нолик. — Двадцать? — Арсений кивает. — И что до сих пор не решился попробовать курить? Решил со мной попробовать? — Арсений снова кивает, морщась заметно от дыма. — Забавный ты, — улыбается Шаст. — Сил как-то нет, — вздыхает Антон, расплываясь по скамейке устало, тело размазывает по досточкам совсем неприятно.    Арсений на ноги подскакивает, словно у него в голенях не кости, а пружины, он тушит быстро сигарету о крышку мусорки, выбрасывает недокуренную сигарету, вытягивает из пальцев Антона — его, не скуренную до конца, тоже выбрасывает. Антону бы возмутиться, но желания возмущаться нет, только смотрит с открытым интересом на Арсения, который руку протягивает ладонью вверх.    — И куда мы идём? — улыбается Шаст, принимая чужую ладонь. Арсений поднимает его так, словно Антон и не весит ничего, может, уже и не весит. Он не помнит, когда последний раз ел.    Арс ничего не отвечает, только тянет его куда-то через тёмный питерский двор, вытягивает сквозь аллею потухших фонарей на освещенную улицу.    — Арс, да? — интересуется Шаст, понимая, что нет смысла задавать вопросы, на которые его ночной компаньон не сможет ответить кивком или качанием головы. Спрашивать то, на что можно ответить «да» или «нет». И Арс кивает. — Это сокращение от Арсений? — тот снова кивает, улыбаясь Шасту. — А почему не Сеня? — Арс нос морщит резко, ресницы густые вздрагивают над глазами забавно. — Понял, такое сокращение нам не нравится, — смеётся глухо Антон. Он и сам не любит, когда его Тошей называют. — А меня — Антон, — Арс смотрит с тёплой улыбкой и лёгким прищуром, одним лишь взглядом говорит, что и так знает. — Но лучше — Шаст, — в этот раз Арсений смотрит немного озадаченно, чуть хмурясь. — Ну, это от фамилии, — поясняет Шаст. — Так повелось.    Арсений кивает понимающе, уже Шаста за руку не держит, только ведёт его куда-то, выходят к Обводному каналу. Начинает моросить.    — Вытянул тебя гулять по Питеру в дождь, — ёжится Антон, головой в плечи вжимаясь. А Арсений только улыбается, разворачивается на ходу, не останавливаясь, спиной идя вперёд, а Шасту показывает два поднятых вверх пальца. — Любишь дождливые прогулки? — догадывается Шаст, на что Арсений кивает учащенно, а потом показывает на небо. — Ага, ночные, дождливые прогулки, — усмехается Шаст. — Быстро ходишь! Помедленее, уважение к старшим нужно иметь, Арс, с меня-то уже песок сыпется!    Арсений смеётся беззвучно, крутит пальцем у виска, мол, дурак ты, старший, всего год разницы, какое тут уважение к старшим? Разворачивается и вдаривает ещё быстрее, Шаст уже чуть ли не бежит за ним. А потом этот безумец и правда бежать начинает. Антон останавливается на секунду, хмурится, не понимая, что происходит, но в итоге только фыркает с улыбкой и вдаривает вслед за Арсом, принимаясь бежать по огороженной набережной.    — Я не выходил из дома две недели, с кровати не вставал дней десять! А ещё курильщик! — пыхтит громко Шаст, догоняя Арсения. Тот хмурится резко, на месте в секунду останавливается, смотрит обеспокоенно, но тут же в улыбке снова расплывается. — Ебать ты… Пришелец, конечно, — смеётся с одышкой Шаст, упираясь руками в колени. Арс хлопает его по спине, мол, ну-ну, Антон, подыши, успокойся. — Откуда вообще взялся? — Арс показывает ему телефон, намекая на инсту в шутку. — Да-а-а, сегодня-то отсюда, а вообще? Пришельцы на землю принесли, да? Признавайся, — смеётся тихо Шаст, толкая плечом игриво, на что Арсений только улыбается. — Поэтому на небо показываешь? По родине скучаешь? — Арсений смеётся, глаза закатывая показательно. Антон хочет продолжить шутку про пришельцев, сказав, что и человеческий язык Арсений не освоил ещё, видимо, вот и не говорит. Но обрывает самого себя вовремя, успевая подумать. Мало ли Арсений немой. Не хочется его шуткой задеть, обидеть как-то. Антон, может, и прямой как рельса, может, у него и тормозят мозги в последнее время, но он не грубиян. — Отдышался, пошли дальше. Только шагом, Арс, шагом.    Арсений усмехается уголком губ. Огоньки фонарей как-то демонически в его кобальтовых в полумраке глазах блестят, переливаются. А может, это и не фонари, может, это ещё одно доказательство того, что Арсений не с этой планеты.    — Вспомнил стих, — улыбается расслабленно Шаст, идя рядом с Арсением по набережной. Арс смотрит с заинтересованностью, с ожиданием открытым. Шаст смущается немного, но вдруг силы появляются плечи расправить и стих продекламировать, как будто и не пусто у него внутри сейчас для чтения поэзии. — Людей неинтересных в мире нет, их судьбы — как истории планет, у каждой всё особое своё, и нет планет похожих на неё, — Шаст улыбается ярче, замечая как у Арсения искрятся глаза, внутри ворочается приятно тепло. Давно на Шаста не смотрели вот так: с восторгом, с интересом, с искорками, а не беспокойством или раздражением. — Уходят люди, их не возвратить, — заканчивает читать стих Антон шёпотом. — Их тайные миры не возродить. И каждый раз мне хочется опять от этой невозвратности кричать…    Шаст поднимает к Арсению глаза, хмурится озадаченно, замечая, как Арс моргает учащённо, словно стих, что слышали, наверно, все, его тронул настолько сильно, что слёзы на глаза навернулись. Не верится, что в ком-то может быть столько эмоций. В себе самом Шаст эмоций уже давно не находил.    Спустя час ходьбы почти в тишине после этого стиха Арсений заворачивает с пристани вниз, спрыгивает по ступенькам набережной к воде, садится на самый край у воды, стучит по каменной плитке рядом с собой, поднимая голову к Антону, приглашает сесть рядом, улыбаясь.    — Перекур? — улыбается Шаст, усаживаясь в позе лотоса рядом. Кроссовки пачкают джинсы, но на это всё равно абсолютно. Он достаёт пачку сигарет из рюкзака, снова закуривает, Арсений в этот раз от сигареты отказывается, морща нос забавно, что вызывает снова у Антона улыбку. Не натянутую, не наигранную, искреннюю. Вымученную и усталую, но искреннюю.    Сидят несколько минут, а Шаст с изумлением таращится, как Арсений стягивает со своих ног обувь и носки, подтягивает вверх узкие штанины и опускает ноги в воду канала.    — Точно пришелец, — хмыкает Антон, смотря на то, как белые даже в свете оранжевых фонарей ступни в воде полощутся. Арсений кивает ему, мол, давай со мной, глазами на ноги, а потом на воду указывает. — Даже не знаю… Во-первых, мне кажется, что так нельзя, — Арсений глаза закатывает. — Во-вторых, там же… Бля, вот ты знаешь, что в эти каналы сливают? Может, у тебя на завтра ноги отвалятся? — Арс качает головой, устремляя взгляд к небу. — Или в хвост превратятся, обратная история русалочки, — хмыкает весело Шаст. Арсений смотрит выжидающе, и Антон сдаётся. Ладно. — Ладно, — повторяет вслух Антон. — Но если у меня отвалятся ноги, это будет на твоей совести, — бухтит с зажатой в зубах сигаретой Шаст, стягивая с ног кроссы и носки, закатывает штанины.    Совсем нерешительно, обернувшись по всем сторонам, чтобы убедиться, что не видит никто, потому что слишком нервный, пугливый, зажатый стал. Убедившись, что нет никого, кто видел бы лишний, Шаст опускает боязливо одну ступню в воду.    — Пиздец, холодная! — вскрикивает Шаст, роняя изо рта сигарету, та в воду падает, шипит коротко предсмертно из-за потухших моментально угольков. — Ну пиздец, — Арсений сбоку смеётся, подползает ближе, садясь так, что бёдра соприкасаются. Антон смотрит удивлённо, в глазах чужих гипнотизирующих зависает, не замечает даже, как чужие пальцы тянутся к коленкам, а потом хватают их быстро и надавливают вниз резко, погружая ноги в воду до середины щиколотки. — Ай, блять, пиздец! — дёргается Антон, ногами по-детски быстро в воде перебирает, а Арсений вытащить не даёт. Сердце стучит от резкой волны холода и испуга с утроенной скоростью. Цвета вспыхивают перед глазами ярче. Всплеск адреналина — так забыто и сумбурно, неожиданно, но отчего-то так приятно, что на глаза слёзы выступают, а смех такой забытый, чужой словно бы из горла птицей в тишину вырывается. — Охуеть, приятно, — смеётся Шаст, промаргиваясь. — Это как? — Арсений только улыбается хитро, он знает, что только что сделал, понимает, знает свой трюк, но только вот он не говорит ничего.    Шаст чувствует всплеск недоверия. Что если этого Арса к Антону Поз подослал, может, психолог какой-то или что-то в этом роде? Об этом думать не хочется.    — Ты учишься? — осторожно спрашивает Антон. Арсений кивает. — На творческом? — предполагает Шаст, думая, что именно там вот такие сумасшедшие типа Арса и должны учиться. Арсений качает головой всё с той же улыбкой, только вот огоньки в глазах гаснут словно бы, потухают, а взгляд становится отрешённым. Шаст понимает, что, где бы Арсений не учился, видимо, хотел учиться не там, родители, скорее всего, загнали куда-то против воли. — Ты же знаешь, что после окончания одного вуза, найдя работу, можешь спокойно отучиться на другую специальность? — осторожно спрашивает Шаст, барахтаясь медленно ногами в ледяной воде. Арсений окончательно потухает, свет от него меркнет. — Я влез туда, куда не должен был… Прости, — отрывисто говорит Антон, поджимая губы. Арсений тут же в руки себя берёт, качает активно головой, улыбается Шасту весело, натягивает носки на мокрые ступни кое-как. — Бля, что ты делаешь? — усмехается весело Шаст, наблюдая за тем, как Арсений чуть ли не пыхтит пытаясь натянуть ткань на мокрую кожу. — Знаешь, я подумал, что в твоём стиле было бы просто пойти дальше босиком, — смеётся тихо Антон, а Арсений морщится до того с отвращением, что смех уже никак сдержать не получается. — То есть в воду с хуй знает какими сливами мы ножки графские засовываем, а вот босиком по улице — это уже противно, да? — Арсений показывает ему язык, упрямо натягивая носки, а потом и кроссовки. Шаст спешит повторить за ним, только ноги от воды об штанины свои же вытирает. — Чудик ты, — смеётся тепло Антон, вставая на ноги, едва успевая за Арсением, который в пару прыжков поднялся по ступеням. Точно в ногах пружины.    Арсений плечами пожимает весело, Антону бы возразить, что это не вопрос был, а утверждение, на что это Арс тут плечами пожимает? Но да ладно…    Арсений ведёт его прямо вдоль Обводного канала, улыбается, ловя на себе заинтригованные взгляды Шаста. Кажется, ему льстит и Антоново любопытство с заинтересованностью, и доверие со слепотой, с которой Шаст беспрекословно идёт вслед за ним. Шаст не боится оказаться загнанным в какую-нибудь ловушку незнакомцем, Антону, если говорить честно, вообще кристаллически похуй, если это всё окажется каким-то разводом, где его в конце обдолбают травой или втянут в ограбление банка. Шасту на это всё равно, всё равно на последствия, но сейчас он не может сказать, что ничего не чувствует. Рядом с Арсом Шаст чувствует интерес, а этого очень давно ни к чему не было, у Антона внимание не держалось ни на чём дольше минуты, а сейчас он уже третий час следит неотрывно за Арсением. Ему точно это льстит.    Арс затягивает его в квадратный питерский дворик-колодец, открытый на удивление. Они смотрят вверх, где-то горят окна оранжевым, где-то другим цветом из-за штор, а небо — тёмно-синее, затягивающее, поглощающее. У Арса в темноте глаза такого же цвета. А днём — наверняка и небесно-голубые. Вот и получается абсолютно небесный…    Арсений стучит по стене арочки у выхода с дворика. Антон хмурится, не понимает, что тот ему показывает, света мало. Шаст достаёт из кармана телефон, светит фонариком на стену, где тонко выцарапана карандашом, походу, всего одна фраза: «Всё будет хорошо».    — Когда-нибудь? — улыбается грустно Антон, переводя на Арсения глаза, что так непривычно защипали на ровном месте.    Арсений улыбается, утягивает Шаста за руку к другой стене, тыкает пальцем, Шаст подсвечивает и видит ответ: «Скоро».    — Ну да, — хмыкает скептично Шаст. — Пойдём уже, рыбка, — улыбается Антон. А самому себе хочется втащить, если честно. Рыбка. Назвать неговорящего человека рыбкой. Браво. Молодец. Но Арс не обижается, смеётся беззвучно, утягивает Шаста за руку из арки снова к каналу.    Около часа уходит на дорогу вдоль канала, они проходят первый питерский планетарий, проходят под страшным железным мостом, который на вид рухнуть должен скоро от ржавчины, которую краской замазывают. Антон думает, что это очень похоже на то, что сейчас с людьми происходит. Словно ржавчину внутри никто не лечит, не избавляется от неё, а только краской замазывают. Снова тоска находит.    Арс же утаскивает к каким-то заброшкам, тянет его мимо гаражей, указывает на кирпичную стену с выведенным рядом с граффити «улыбнись, дура». И Шаст действительно улыбается, хоть и не дура. Щипает Арсения в бока, тот даже взвизгивает коротко. Антон удивление спрятать пытается, но не может теперь отделаться от мыслей. То есть, голос у Арсения всё же есть. Хотя, вроде, немые могут издавать какие-то звуки, просто говорить не могут? Шаст совершенно незнаком с этой темой, но теперь хочется узнать. Хочется?    Арсений доходит до крайнего гаража, садится на одно колено, подставляет руки. Антон эту позу знает. Понимает, что Арсений задумал. Антон из Воронежа, лазить по гаражам — интереснейшее дворовое занятие, когда тебе лет двенадцать-четырнадцать, но не в двадцать один в Питере с голубоглазым пришельцем.    — Ты серьёзно? — неверяще спрашивает Антон, таращась на Арса. Тот дёргает руками, призывая Шаста не мяться. Антон сдаётся с тихим смехом, головой качает коротко, но всё-таки ногу ставит в сложенные на колене ладони Арсения. Тот подсаживает Шаста так же легко, как и поднял его со скамейки. Арсению вообще с Антоном всё как-то легко даётся, вытянуть его из дома, заставить уйти от подъезда, засунуть ноги в ледяную грязную, наверняка, воду, залезть на гаражи, как будто подростки.    Антону же приходится приложить сил побольше, чтобы подтянуть наверх ослабшими руками Арсения вверх, затянуть на крышу. Но получается. Арс хватается крепко за руку, Антон хватку укрепляет, вжимаясь ногами в крышу гаража (лишь бы не провалилась, а то был у него в Воронеже такой опыт), Арсений подтягивается, карабкась ступнями по стене.    — Вот так, — смеётся тихо Шаст, хлопая залезшего на крышу Арсения по спине, когда тот отряхивает штанины. — Коленки на джинсах прорваны из-за дизайна или из-за того, что ты по ночам по гаражам карабкаешься? — весело спрашивает Шаст. Арс снова глаза закатывает показательно, но смеётся тут же, не сдержавшись, нарушая образ недовольства. — Просто на гаражи залезли? — Арсений качает головой. — Это переход, а не конечный пункт? — догадывается Антон, а Арсений кивает в подтверждение.    На гаражах темно, чёрт ногу сломит, но Арсений ступает уверенно — не первый раз здесь, не второй и не третий. Это видно. Антон по крышам воронежских гаражей сейчас бы тоже мог пройтись с закрытыми глазами, да хоть вприпрыжку — знает их наизусть. Только вот не взбрело бы ему в голову сейчас, в этом возрасте, в его эмоциональном состоянии, даже будь он в Воронеже, на эти гаражи лезть. А с Арсом вон на совершенно незнакомые да и полез.    — Волшебный ты, — улыбается тихо Антон, держа крепко ведущего его по темноте крыш Арсения за ладонь. — Я бы один… Да вообще бы не полез никуда… И ноги бы в воду не засунул. Безумие заразно? — Арсений останавливается слишком резко, разворачиваясь к Шасту, тот врезается грудью, отходит на шаг назад, смотрит на Арса. А он улыбается, снова улыбается… — Лыбишься ты, — усмехается Шаст. — А я вот уже очень давно не улыбался… А с тобой вот… Тебя же не подослал никто? — нерешительно спрашивает Антон, а Арсений хмурится озадаченно, чуть голову набок склоняет, Шаста разглядывая. Качает головой. — Это хорошо, — улыбается облегчённо Антон. — А то заебался я слушать про депрессию и всякое прочее дерьмо, — Шаст замечает, как у Арсения чуть вздрогнули, приоткрывшись губы, словно он хотел что-то сказать, спросить, но вовремя себя одёрнул. — У меня нет депрессии, — словно бы и без слов вопрос Арсения понимает. — То есть, блять, мне так кажется, я не знаю… А знать не хочу, вообще ничего не хочу. Все злятся из-за этого. Но мне так плевать… Что на себя, что на их злость. И это, сука, понимаю, эгоистично, неправильно, но на это тоже плевать. Вообще на всё плевать. Я не хочу ничего. Не хочу знать, не хочу делать, не хочу понимать. Мне плевать, это совсем херово? — Шаст смотрит на Арсения из-под сведёных жалостливо бровей. Арсений пожимает плечами, смотря на Шаста внимательно. — Когда-то было по-другому… Буквально год назад. Мне были небезразличны все и всё. Помогал, поддерживал всех, выслушивал их, подбадривал. Участвовал в мероприятиях во всех, выступал в КВН, шутки так и лились, писались сами собой… Музыку писал, рисовал смешные карикатуры на преподов, — Антон затихает, а когда решается снова в глаза Арса заглянуть, видит открытый вопрос: «Что же случилось?». — Ничего не произошло, — вздыхает Антон. — Не было какого-то щелчка, типа отключили или дементоры радость высосали. Нет… Постепенно как-то… Заметил с опозданием, что… Внутри всё перегорело. Раньше скакал как умалишённый, а сейчас даже, вон, башку помыть сил не нахожу, — усмехается горько, указывая рвано ладонью на собственные волосы. — Зубы почистить заставлять себя приходится на протяжение часа, блять… Чай в кружках плесневеет…    Арсений смотрит слезящимися глазами, только не так, как смотрят Ира, Поз и Серёжа. Смотрит с такой грустью, с какой смотрят на человека, что переживает то, что тебе знакомо, что болью известной откликается. Шасту и паршиво, и равнодушно в одинаковой мере.    — Даже сейчас, вроде, и поплакать хочется, об этом говоря, но… Нихуя уже не могу, даже поплакать, блять. Знаешь, бесит то, что… Я как-то сказал это другу, мол, хочу поплакать, а не получается, а он такой: ну, значит, на самом деле не хочется, не надо из себя давить. Да нихуя… В том-то и дело, что, походу, всё уже настолько, блять, запущено, что и не получается даже пореветь, иссушение полное. Или ты тоже думаешь, что раз не хочется, то и давить не надо? — спрашивает Антон, вглядываясь в глаза Арсения, а тот совершенно неожиданно, хватается резко пальцами за кожу ладони на внешней стороне, щипает до жути больно. — Блять, какого хуя?! — вопит Шаст, одёргивая от Арса свою руку. — Ты нахуя это сделал?! — шипит Антон, растирая ладонь. А из глаз — слёзы. Выплёскиваются. Брызжат. — Какого хрена? — Антон дышит учащённо, моргает быстро, не понимая, с чего у него такая реакция. Только что ведь говорил, что плакать не получается, а тут чуть ли не разрыдался от одного щипка? — Что ты сделал? — удивлённо спрашивает Шаст, смотря на Арсения, который сжался немного испуганно из-за крика Антона. Картинка перед глазами — мутная из-за слёз.    Арсений достаёт из кармана телефон, заходит в заметки, листает там какое-то время, ища явно старый файл, а потом показывает Шасту какой-то список, выделяя в нём третий пункт: всплеск адреналина.    — Что это? — не понимает Шаст. Арс указывает на название файла. — «Способы вызвать эмоцию»? Адреналин, — вздыхает Шаст, прикрывая глаза. Арс ущипнул, чтобы неожиданной резкой болью вызвать всплеск адреналина, что в свою очередь и заставило его заплакать. Арс сделал это специально, чтобы Шаст хоть немного всплакнул, чтобы хоть немного легче стало. После всплеска адреналина приходит облегчение. — На психолога учишься? — Арсений качает головой, всё ещё сжимается телом, держась в стороне. — Прости, что накричал, просто… Больно было, — Арсений улыбается мягко, кивает понимающе. — Спасибо… Но не щипайся больше, — добавляет серьёзно, а Арс смеётся беззвучно, кивает в согласие. — Пришелец, блин, — усмехается Шаст, когда Арсений снова берёт его за ладонь, тянет куда-то дальше по крышам гаражей, а большим пальцем оглаживает мягко место, куда ущипнул. — У тебя тёплые руки…    Арсений не оборачивается, но Шаст чувствует: Арс улыбается. Он вообще, как тот кот из сказки, улыбается постоянно, только тот ещё говорил, а Арсений со словами, видать, не в ладах. Интересно, почему? У Шаста интерес и внимание возвращаются не там, где он их возвращения ждал. Совсем не там.    Останавливаются на крыше крайнего гаража, рядом с которым заброшка какая-то, или наоборот здание, что ещё строится: бетонный каркас и только.    — Нет, — резко говорит Шаст, тянет Арса за руку назад. Тот оглядывается, хмурится озадаченно. — Туда надо перепрыгивать, Арс, ты ебанулся??? Тут же можно не подрассчитать и всё, пизда ногам! — Арсений показывает вниз, намекая на высоту гаражей, одним лишь взглядом спрашивает, насколько Шаст непутёвый, если есть вероятность того, что он с такой высоты расшибиться может. — Бля, а если хуёво прыгнешь и вмажешься грудью в бетон? — Арсений указывает ладонью на расстояние между крышей гаража и бетонной платформой второго этажа недостроенного здания, тут особо и разбегаться не надо. — Блять, Арс… Да ну нахуй, — морщится Антон, крайне скептично глядя на чужую идею. Арсений только плечами пожимает, выпутываясь из чужой ладони, отходит назад, тут же проносясь мимо Шаста. — Арс!    Арсений допрыгивает до здания, скользит немного подошвами кроссовок по бетонной пыли.    — Ебанутый, ей Богу, — вздыхает судорожно Шаст, смотря на Арсения, который улыбается во все зубы и машет ему ладошкой к себе, чтобы Антон перепрыгивал. — Да ну нахер… — Арсений принимается подзывать ладонью активнее, становится, чуть сгибая ноги в коленях и наклоняясь, показывает, что готов Шаста ловить, но это вообще не вселяет дополнительной уверенности. — Если я со своим ростом тюкнусь головой, не подрассчитав с прыжком… — начинает хмуро Шаст, а Арсений показывает на ноги. — Да знаю, что длинные! Но стрёмно пиздец! — Шаст отходит на достаточное расстояние для разбега, сердце в ушах стучит, колотится с безумной скоростью. — Я правда это делаю, я правда это делаю, — тараторит Антон, разбегаясь.    Последний шаг набегу, ноги отрываются, секунда полёта над маленькой бездной ощущается бесконечностью. Ноги приземляются криво, стопы чуть не подворачиваются, колени дрожат, кроссовки скользят по бетону. Арсений его ловит объятиями, держит на ногах, а Шаст смеётся громко, звонко — забытый звук собственного смеха.    — Охуеть! Ты видел?! Видел?! — подпрыгивает Шаст, оплетая крепко руками чужое тело, Арс смеётся, по спине ладошкой похлопывая. — Охуеть! Ох, бля-я-я, — сердце стучит безумно, ноги слабнут из-за дрожи, а Арс держит крепко уже повиснувшего на нём Антона. — Спасибо, — улыбается Шаст, обнимая уже не импульсивно и радостно, а с нежностью. Арсений улыбается, обнимает точно так же в ответ. — Куда теперь? — Антон отстраняется первым, чувствует давно забытое: горящие щёки и трепет бабочек в животе. Арсений указывает ладонью на бетонную лестницу. — Стой-ка… — тянет Шаст, подходя к лестнице. — Блять, Арс, мы могли бы просто подняться??? — Арсений сзади смеётся сдавленно. — Но ладно, похуй, так интереснее, да? — Арс кивает воодушевлённо, подхватывает снова Антона за ладонь и тянет вверх, взбегая по лестнице. У Шаста ноги дрожат, но в них откуда-то появляется сила. Видимо, пружины в голенях — тоже заразно.    На последний этаж Шаст взбегает с одышкой, но без усталости. Ноги дрожат из-за нагрузки, коей не было уже очень давно, но всё тело разрядами тока пробивает, адреналин или что там ещё у Арсения в магической силе — Антон не знает, но рядом с ним что-то в сердце Шаста вернулось: жизнь.    Воздух свистит меж голых бетонных стен, Антон ёжится немного от ветра, а Арс наоборот плечи расправляет, проводит Шаста ближе к краю, показывает вид. У Антона воздух холодный, предвещающий перемены гуляет по лёгким свободно и гулко. Огоньки города светят ярко и тепло, цвета вернулись.    — Охуеть как красиво, — выдыхает восхищённо Шаст, Арс смеётся всё так же беззвучно, смотрит на него сейчас и кивает почему-то в ответ на эти слова, глядя именно на Антона, а не на город. Снова щёки вспыхивают. — Стоило прыжка и лазания по гаражам, — усмехается Шаст.    Антон засматривается на город, отвлекается только в тот момент, когда сзади звук какой-то тяжёлый, шаркающий, словно тащат что-то массивное по полу. Он оборачивается, смотрит с удивлением на Арса, который тянет по бетону старый матрац. У Антона брови удивлённо взмывают, а Арсений в ответ пожимает весело плечами. Шаст торопится помочь, подтягивает вместе с Арсом матрац. Арсений отходит в тёмный угол, возвращается с огромным рюкзаком, вытаскивает оттуда плед и покрывало, застилает матрац.    — Я надеюсь… Ты не живёшь тут? — тихо спрашивает Шаст, разглядывая Арсения, складывающего покрывало в два слоя и застилающего его на матрац. Арсений застилает матрац, а Шаста застилают чувства. Неожиданно.    Арсений на вопрос Антона жмурится забавно, нос морщит, и так понятно, что не живёт, но судя по тому, как тут всё знает, судя по тому, что здесь стоял рюкзак с пледом и покрывалом, он здесь бывает с завидной периодичностью.    — Это что-то вроде… Твоего места? — с улыбкой спрашивает Шаст. Арсений кивает. — Круто. Мечтал о таком когда-то… — Арсений одними лишь глазами спрашивает, о чём Антон мечтает теперь. Шасту нечего ответить.    Арсений бухается на матрац, хлопает рядом, Шаст садится. Ему в руки тут же всовывают чай, налитый из термоса в пластмассовый стаканчик, а плечи накрывают пледом. Антон уже начинает думать, что снится всё это, ненастоящее, сказочное, волшебное. Арсений волшебный. Но ощущается его плечо, прижатое к плечу Шаста, совершенно материально, по-настоящему. Антон накидывает часть пледа на Арсения, прижимаясь боком вплотную. Тот улыбается благодарно, отпивает немного чая из своего стаканчика.    — Можно покурить? — спрашивает почему-то шёпотом Антон, косясь на Арсения, на таком расстоянии смотреть неудобно, но даже так в глазах Арса успевает заметить вопрос. Арсений не понимает, почему Шаст у него разрешения спрашивает. — Ну, это твоё место, знаешь… — Арсений снова в улыбке расплывается. У Арса выразительные губы, нос интересной формы, кнопка, хочется нажать большим пальцем, проверить не замёрз ли. Ресницы тёмные, длинные и густые — прямо какое-то комбо, такие только в мультиках рисуют. И то, женским персонажам. У Арсения красивые руки, утончённые пальцы, венки и косточки, бледность, ниточка чёрная с крестом-оберегом вокруг запястья. — Так можно? — прокашливается Шаст, краснея до ушей. Арс кивает, и Шаст вытягивает из собственного рюкзака сигареты с зажигалкой. Допивает чай в один глоток, хочет использовать стаканчик как пепельницу, но Арсений не даёт этого сделать, доливая тут же ещё чая. Ладно, будет сбрасывать пепел просто на бетонный пол.    Шаст курит в тишине, Арс похлёбывает мерно чай. Он включает на телефоне тихо какую-то песню, которая отдаётся эхом от холодного бетона, текст резонирует прямо у Шаста в сердце.    Я приду туда, где ты нарисуешь в небе солнце. Где разбитые мечты обретают снова силу высоты.    Арсений ловит за запястье, дотрагивается до сигареты, одним лишь взглядом спрашивает, можно ли ему затянуться. Шаст не против, а Арсений считывает согласие в глазах до того, как Шаст успевает открыть рот, подтягивает его руку к себе, затягивается прямо так, чуть касаясь губами пальца Шаста на сигарете. Внутри что-то вспыхивает резко. Как уголёк на кончике сигареты, когда Арсений затягивается. Арс падает спиной на опорную стену позади, прикрывает глаза. Выдыхает медленно рассеянный дым. Приоткрывает глаза, взгляд помутневший — голова кружится с непривычки, улыбается словно пьяно, вызывая у Шаста тёплый смех. Антон докуривает медленно сигарету, тушит её об пол, дотягиваясь, отбрасывает в сторону, туда же отставляет стаканчик с чаем. Падает спиной на стену вслед за Арсом, чуть ударяясь лопатками о бетон, но почти не морщится.    — Прости за этот вопрос, но ты понимаешь, я не могу не спросить, — тихо говорит Антон. А во взгляде Арсения читается знание вопроса и твёрдое «можешь». Да. Шаст может не спрашивать, почему Арс молчит, может — не хочет не спросить. — Ты немой? — всё же спрашивает Шаст, не сдержав собственное любопытство. Арс качает коротко головой. — Тогда… У тебя страшный или смешной голос? — дёргает бровью Антон, Арсений смеётся, плечами пожимая. — То есть, с голосом всё нормально. Дело не в голосе? — Арс кивает. — В словах? — снова кивает. — Ты типа херово формулируешь мысль? — Арсений качает отрицательно головой. — Тогда я не понимаю… Ты типа из тех, кто думает, что слова всё портят? — Арсений кивает немного уклончиво, то есть, это ближе к истине. — Ты из тех, кто ляпает первое, что подумал, а потом все вокруг обижаются? — снова уклончивый медленный кивок. Близко, но всё ещё не то. — Твои мысли… Твои слова пугают окружающих?    Арсений не кивает, но и не качает головой. Замирает, впечатавшись взглядом в бетонный пол. Проходит около трёх минут, Арс кивает утвердительно и уверенно.    — Ну, что ты безумный пришелец, я уже понял, — усмехается тихо Антон. — Можно было бы и поговорить… Хотя, блять, я, получается, заставляю нарушить тебя правило, которое сам же и принял… Правило «Без слов». Прости. Если тебе так комфортнее, то можешь не говорить.    — Дело не в моём комфорте.    Шаст вздрагивает от неожиданности. Он смотрит на погрустневшего Арса, пытается в голове срастить, точно ли только что ему это не послышалось, это точно Арс сказал?    — Дело в комфорте окружающих. Мне комфортно с моими мыслями и решениями. А им вот — нет.    — Разве, — Шаст прочищает горло, избавляется от удивления, — разве это не их проблема?    — Собрание двух эгоистов, — усмехается Арсений. — Только вот у твоего равнодушия есть причина, у тебя апатия. У меня оправданий нет, я просто решил и сделаю.    — Что сделаешь? — сведя брови к переносице, спрашивает обеспокоенно Шаст. Арсений снова молчит. — Ладно… Неважно. Какое бы ни было это решение, я бы не стал тебя отговаривать — это ведь твоя жизнь, твоё дело. Ты в своём уме, насколько это… Возможно для пришельца, — Арсений смеётся, следы хмурости быстро покидают его лицо. — Думаю, какое бы ни было решение, если ты принял его в здравом рассудке, то пожалуйста — дело твоё.    — А если я решил стереть с лица земли расу кроликов?    — Так. Ну, я сказал. Если ты в своём уме, а это, блять, уже не звучит, как "в своём уме", — хмурится Антон, Арсений смеётся звонко. — Чё те кролики сделали?    — Подарок не принесли на Пасху.    — Блять, так это же пендосовская херня, мы в Рашке живём! У нас нет кроликов, у нас только Иисус, блять! Рашка не входит в рабочий регион Пасхального Кролика! — взмывает руками Антон возмущённо.    — Ну, увы и ах, — смеётся Арсений.    — Ты ведь прикалываешься, да? — щурится на него Шаст.    — Нет, это чистая правда, — тянет саркастично Арс.    — А то мало ли, — смеётся Антон, закутываясь поглубже в плед, прижимаясь плотнее к боку Арса. — Кто знает, какие там планеты у пришельцев в головах… У тебя точно какая-то выдуманная, сказочная.    — Почему? — улыбается Арс.    — Потому что, ну, ты такой. Необычный, волшебный, магический.    — Потому что заставил тебя плакать? — тянет жалостливо Арсений, сводя брови в притворной грусти. — Довёл до слёз мальчика.    — Так. Как вернуть тебе беззвучный режим? — хмурится Антон, принимаясь ворочать в ладонях лицо Арса. — Где у инопланетян кнопка переключения?    — Эмоции вызвать не так сложно, Шаст, — улыбается Арсений, кладя ладони поверх ладоней Антона на щеках. — Надо только знать, как. Каждая эмоция — это всплеск какого-то гормона. Знаешь, чем вызван всплеск, знаешь, как его вызвать — получай эмоцию.    — Ну, всплеск окситоцина ты не вызвал, а я всё равно его чувствую…    — Даже не знаю, что страшнее, — тянет Арс с напускной серьёзной задумчивостью. — То, что ты признался мне в симпатии на первой прогулке или то, что признался в ней через химию.    — Блять, — Антон шипит смущённо, натягивает капюшон на глаза, затягивает шнурочки, полностью лицо пряча. Ему почему-то показалось, что Арсений не поймёт.    — Не стоит привязываться к человеку, который помог тебе выйти из апатии. Болезненная фигня, поверь, не стоит, — улыбается грустно Арс, обнимая колени руками. — А привязываться ко мне — уж точно… — Антон хочет спросить «почему», но Арс договаривает едва слышным шёпотом. — Я здесь ненадолго.    — В Питере? — грустно спрашивает Шаст, вылезая из капюшона. Арсений смотрит отрешённо на огоньки города.    — Нет, — качает он головой. — В жизни. Последний месяц.    У Антона сердце проваливается, леденея в полёте. Мир перед глазами сереет снова.    — Боже, — Шаст сглатывает тяжело вставший в горле ком. — Какой… Какой у тебя диагноз?    — Никакой, — качает головой Арс. — Я не болен, Шаст.    — Не понимаю.    — Я… Это и есть моё решение, которое никто не может понять, принять… Я убью себя в конце месяца.    Краски перед глазами вспыхивают: синий и фиолетовый.    — Стой, что, блять? — Антон хмурится так, что брови начинает сводить, отстраняется от Арсения, пытаясь ему в глаза заглянуть. — Нет, это бред. Если речь была о таком решении, то ты не в своём уме!    — Как и всегда, — вздыхает разочарованно Арсений, опуская глаза.    — Нет, послушай, объясни мне, как это может быть взвешенным решением человека, который в себе!    Шаст смотрит во все глаза на Арсения, который показывает жестом, что закрывает рот на замок, а ключ выбрасывает из бетонной прорези для окна.    Больше Арсений не говорит, молчит. Снова.    Шаст не понимает, отказывается понимать, что человек, в котором он увидел столько озорства, красок и жизнелюбия… Не хочет больше жить. Как такое решение может быть здравым? Как такое может быть принято на трезвую голову? Как это может быть взвешенным решением??? Но месяц — срок немаленький. Месяц — не пара дней, не неделя. А ещё Арсений говорит так, словно и не вчера это решение принял. Выходит, он уже давно живёт с знанием того, что в определённый день просто… Лишит себя жизни?    — Тебе надо привести в порядок какие-то дела или ты ждёшь, что может что-то измениться? — тихо спрашивает Шаст, бегая лихорадочно глазами по лицу Арсения. Тот показывает на пальцах, что первое. — И сейчас ты… Ты решил потратить своё последнее время на прогулку с незнакомым парнем? — спрашивает с ощутимым отчаянием, грусть оседает горечью на языке. Арс кивает, а его губ касается грустная улыбка. — Но почему? Какой в этом смысл вообще? Я не понимаю. Зачем тратить свои последние дни, если ты прямо так уверен, уже всё решил, то нахуя ты тут сидишь со мной? Мы не старые друзья, Арс, мы просто… Незнакомцы, — Арс улыбается всё так же грустно, одни его глаза отвечают: «Уже нет». — Зачем? Арс, нахуя на меня, время на левого человека тратить? Почему ты решил потратить последнее время на такую херню?    — Потому что такая херня, — подчёркивает последнее слово обиженно Арс, — в своё время спасла бы меня.    Фраза пафосная до жути, словно слизана с какой-то ебучей мелодрамы, а Шаста трясти изнутри начинает. Если Арсения надо было спасать, как он сам этой ночью взялся спасать Шаста, значит, нихера его решение не на трезвую голову. С Антоном бы это тоже случилось. Эта монотонность, серость, однообразие и пустота внутри в один день бы просто задавили его похлеще, чем могут раздавить бетонные плиты недостроенного дома.    — Но моё время упущено. А твоё — нет, — улыбается Арсений, чуть щурясь. — Всё, Шаст. «Без слов». Такое правило, ты же помнишь.    Шаст снова сдаётся. Сил на споры нет. Да и желания тоже… Он сам сказал, что решение Арса, его жизнь — это его дело. Тоскливо. Больно. Страшно. Но Антон — никто, чтобы пытаться вытянуть Арсения. Антону почти равнодушно. Почти.    Они сидят какое-то время в абсолютной тишине, Шаст ничего больше не говорит, сам в своём молчании утопает не хуже Арсения. Арс укладывает голову ему на плечо, слушает играющую на повторе песню, что включил. Антон её не слышит, нет, не за роем мыслей, у Шаста в голове — пустота, он не слышит ничего за звоном тишины в ушах. Антон находит тёплую чужую ладонь, переплетает пальцы, собственные дрожат, пальцы Арсения — нет. У Антона сил нет, он и так потратил гораздо больше, чем у него было в запасе. Он устраивает свою голову поверх головы Арса на своём плече, прикрывает глаза. Сон снова забирает.    Просыпается на рассвете, лежит на матраце, прикрытый пледом. Он пугается спросонку, что Арсений ушёл, исчез, испарился подобно ночному видению. Но сон отходит окончательно, и Шаст понимает, что Арсений здесь, Антон лежит на его коленях, а рука Арса гладит мягко по волосам. У Шаста — грязная голова, потому что мыть её сил не было. Разве Арсу не противно? Наверно, не противно, когда ты видишь того, в ком увидел себя старого. А Шаст даже не сомневается в том, что Арсений был в его шкуре. Всё складывается. Его понимающий взгляд; его знание того, что именно адреналин и всякие неожиданные вещи провоцируют яркий всплеск гормонов, которые вызывают эмоции; файл в заметках; слова о том, что Арсения могла бы в своё время спасти вот такая ночная прогулка. Всё это говорит, что Арс был на его месте, только… Арсения никто не спас. А спасать, видимо, поздно. Шаст, хотел бы, если бы у него в груди не было на самом деле пусто, он уверен в этом, потому что прежний он помогал всем, заботился даже о едва знакомых людях. Прежний Шаст наверняка бы пытался, рвался бы Арсения спасти, но теперешнему равнодушно всё вокруг. Грустно, но… У Антона почти не формируются мысли в голове, у него сил слишком мало, не хватает, чтобы с собой справиться, не хватает, чтобы помыть голову, вымыть кружки от плесени, запустить стиралку. У Антона пусто, что в голове, что в груди. Снова. Теперешний Шаст не в состояние спасти теперешнего Арса. Если бы только они встретились впервые всего на год раньше…    — Ты не спал? — спрашивает Антон, поднимая к Арсу взгляд, тот улыбается, а в улыбке его чудится «доброе утро». — Утро…    — Пойдём, покормлю тебя шавой, — улыбается тепло Арс, тыкая указательным пальцем в родинку на кончике носа.    — Я не голоден.    — Это тебе так кажется. Вот увидишь. Едва почувствуешь запах, тебя начнёт мутить, потому что желудок охуеет от того, как давно он не ел, — смеётся тихо Арсений. — Небось уже около месяца, кроме чая, ничего не ел, да?    — У тебя это всё было когда-то, да? — сводит брови Шаст. — Потеря интереса, неспособность сфокусировать внимание, херня со сном и едой, трудности с тем, чтобы встать с кровати.    — Было, — отвечает односоставно Арс. — Пошли, Шаст, просто поедим шавы, а потом проведу тебя домой. Тебе надо немного отдохнуть.    Шаст хочет возразить, что он только этим в последнее время и занимается. Но физическое состояние этим словам перечит: едва Шаст поднимается на ноги, хочется упасть обратно на матрац и не двигаться.    Обратно вдоль обводного канала идут молча, Арсений заворачивает на перекрёстке к Московскому проспекту, заводит Антона в работающую шаурмичную, и правда: живот тут же скручивает голодно, подташнивать начинает ощутимо. Цвета вокруг режут глаза: оранжевый, красный, жёлтый.    Антон благодарит Арса за еду, после завтрака правда стало… Немного лучше. Арс шутит что-то про магическую силы питерской шавермы, а сам ничего не ест…    Арсений провожает до подъезда. Сказка кончилась слишком быстро. Антону не хочется, чтобы она кончалась вот так. Но сил попросить продолжения у него нет… Арсений обнимает его крепко на прощание, говорит скинет ему какие-то файлы, какую-то матчасть с руководством, как себя из этого состояния плавно вывести, как себя спасти. Почему он не смог спасти себя?    Шаст обнимает крепко, все силы вкладывает именно в эти объятия. Арсения отпускать от себя больно, холодно, неприятно. Без эмоций было херово, с ними, кажется, ни разу не лучше. А Арсений масло в огонь подливает, говорит, что обязательно перед своим концом убедится, что Антон пришёл в норму. Шаста встряхивает от этих слов изнутри, словно за грудки кто-то схватил, а потом швырнул прямо на рельсы перед мчащимся поездом. Антона напополам от этих слов разбивает. Арсений говорит начать с малого, просто помыть кружки, голову — маленькими шагами. С перерывами на отдых убрать квартиру. Выйти на улицу, рассказать друзьям о серости, меньше курить, никотин, оказывается, депрессант, куря в таком количестве, Шаст буквально вгоняет себя глубже в депрессию. Антону хочется сказать что-то в ответ, дать какой-то совет, который сможет помочь выкарабкаться Арсу, но в голове пустота звенит, с губ только глухое «спасибо тебе» срывается, утопая в чёрной ткани чужого худи.    Шаст сжимает зубы также крепко, как и пальцы на рукавах у Арса, кивает на каждое его слово, почему-то обещает ему, что обязательно выкарабкается. Наверно, потому что у Шаста в голове засела прочно мысль, что выход Антона из этого состояния буквально стоил Арсу целой ночи его последних дней. Антон же не может такую жертву обесценить, не может ведь.    Арсений смотрит на него с минуту, а потом совершенно неожиданно подскакивает на носочки и тычется коротко губами в губы Шаста. Антон оторопел весь, смотрит, ничего не понимая, а Арс краснеет всем лицом и бубнит едва разборчиво, мол, ему ночью показалось, что Антон хотел это сделать, просто не нашёл в себе сил. А ещё неожиданные поцелуи способствуют сильному всплеску окситоцина, серотонина и дофамина. Шаст эту лекции по химии прерывает, целуя Арсения по-человечески, а не подскакивая на секунду к его губам. Мнёт бережно своими губами губы Арса, который в руках обмякает немного. Антону никогда не было так тоскливо и грустно целовать кого-то. А сейчас он чувствует именно это, точно не серотонин, скорее кортизол в огромном количестве. Наверно, потому что до этого момента Антону не приходилось поцелуями прощаться навсегда. Наверно, потому что раньше как-то у него получалось не влюбляться в самоубийц.    Арсений отстраняет его мягким нажатием на плечи. Снова улыбается. Так и хочется спросить у него, наорав благим матом: с хуя ли? Потому что те, кто умрёт через месяц, не должны по представлениям Шаста улыбаться и подбадривать своей улыбкой живых, что за херня вообще? Но Шаст ничего не говорит, отпускает плечи Арсения, отпускает его тёплые руки.    Прощаются, судя по формулировкам и взглядам, навсегда.    Антон заходит в подъезд. Здесь странно. Идти в квартиру кажется неправильным, полным бредом, абсурдом! Что он будет там делать? Закроется в комнате и будет лежать снова в кровати неделями? Прислушается к совету Арсения, возьмётся за уборку? Пойдёт сейчас мыть голову? Помыть волосы его главная проблема на фоне собирающегося убить себя проклятого Арсения?    Шаст не хочет. Не хочет этого всего — нелепость, глупость, дурость! Он хочет совсем не так, он хочет..! Хочет?    Шаст мчится чуть ли не кубарем с седьмого этажа вниз. По лестнице, потому что он знает точно: его ноги сейчас быстрее лифта, в них пружины — он от Арса заразился.    Шестой этаж. Шаст хочет провести ещё с десяток таких прогулок. Забираться на крыши гаражей и заброшенные недостроенные дома, только чтобы на звёзды посмотреть.    Пятый этаж. Антон хочет Арсения убедить в том, что есть ещё куча мест и всякой херни прикольной, которую ему абсолютно точно надо увидеть! Ещё столько граффити с тупыми надписями, столько каналов в которые можно ноги окунуть!    Четвёртый этаж. Шаст хочет, чтобы Арсений, утонувший в молчании и своих грустных улыбках, начал говорить. Антон не испугается, с ним не надо молчать, он сразу понял, что у Арса в башке — какая-то планета сказочная, и Шаст не позволит этой сказке вот так закончится!    Третий этаж. Шаст ещё потягает Арсения за руки его тёплые, переплетая пальцы, обжигая холодом металла колец. Антон ещё не раз в чужие объятия прыгнет, на коленках этих с прорванной джинсой полежит.    Второй этаж. Шаст тоже волшебной шавой Арсения накормить хочет, надо же теперь его тоже сводить куда-то наверняка!    На первом этаже Антон врезается рёбрами с разбегу в металлическую дверь, открывает её как можно быстрее. Прошло около двух минут, но кто знает, с какой скоростью Арс передвигается, он чёрт быстрый! Даже если спиной идёт, всё равно быстро, у него в ногах — пружины, Шаст знает, у него теперь откуда-то такие же, передались через поцелуй, видимо. За Арсом надо быстрее, потому что он ещё и пришелец, может в любую секунду обратно на Марс улететь.    Но Антон Арса видит. В конце дворика, подходит медленно к арочке, собираясь исчезнуть. Антон не хочет, чтобы он исчезал.    Шаст вопит набегу, окликая Арсения, вмазывается в него с разбегу, а тот, как и в момент прыжка с гаража, ловит объятиями, только в этот раз — это неожиданность, это ставит его в ступор, смотрит на Антона ошарашенно.    — Ты сказал, написал, — с одышкой говорит Шаст, улыбаясь широко, светится, а цвета вокруг него ярче становятся. Словно свет Шаста, да и он сам — палитра, всё вокруг красящая, прогоняющая через фильтры фотошопные, выводя сочность и насыщенность на максимум. — Ты написал, что готов быть со мной столько суток, сколько я попрошу, да? Побудь со мной тридцать двое суток.    — Что? — Арсений хмурится озадаченно, а Антон улыбается ещё шире. У Арса число тридцать два ассоциируется с количеством зубов, он не понимает, почему Шаст выбрал столько, а потом доходит. Тридцать два. На день больше, чем месяц.    — Тридцать двое суток со мной, — смеётся Шаст, приваливаясь лбом к плечу Арса. — Но не совсем так. Не ты со мной. А я с тобой. Тридцать двое суток с тобой, Арс, — шепчет Антон, прижимаясь лбом ко лбу Арсения, трётся кончиком носа о переносицу Арса. — Ты сказал у тебя есть месяц. Пожалуйста. Позволь провести этот месяц рядом с тобой.    Арсений прикрывает глаза, вздыхает. В этот раз сдаётся он. Улыбается всё так же с прищуром.    — Хорошо.