Посмотри же на меня, Феденька!

— Федя! Феденька!— дверь дрожала от натиска колотившего по ней Николая,— Федя, ну ответь же, ответь! Не игнорируй меня!       Беловолосый юноша прижался ухом к двери, вслушиваясь в звеневшую тишину за ней, нарушаюмаю лишь мерным звуком работающих компьютеров и клацания клавиатурными клавишами. —Ах,— вскрикнул Гоголь,— Я понял, понял! Ты так со мной заигрываешь! Ах, Феденька, ну ты и хитрец!       За плотно закрытой дверью что-то завозилось и зашуршало. Но почти все звуки были приглушены мягкой шапкой-ушанкой, к тому же, глава "Крыс мёртвого дома" был слишком погружен в свои мысли, выстраивая очередные гениальные планы, и слишком занят просматриванием отчетов, поэтому просто не слышал стенаний своего дражайшего друга. А, возможно, намеренно игнорировал.       Фёдор Михайлович так бы и продолжил задумчиво листать километры документов, лениво клацая по мышке и витая где-то в глубокой задумчивости, как его мысли прервало какое-то явно активное действие под столом. И не успел тот прийти в себя, как вверх по ноге, обтянутой тканью белых штанов, нагло скользнула рука в красной печатке, и тут же показалась белокурая голова, улыбающаяся от уха до уха. — Коля...— только и успел полушепотом сказать юноша. — Фе-еденька, вот ты проказник! Как всегда гениален! Придумал такую ужасающе жестокую игру,— щебетал Николай, одновременно скользя ладонями вверх по ногам к бёдрам Достоевского, любуясь его крайним замешательством,— хо-одишь, такой, отстранённый, игнорируешь меня!— парень прижался щекой к внутренней стороне бедра, нарочито близко к чужому паху, раззадориваясь от того, как на особо бледных в свете мониторов щеках начинает рдеть румянец. — Николай...я не,— хотел было что-то сказать в своё оправдание Фёдор, но почувствовал, как его горло и губы моментально пересохли, да и голос куда-то пропал, после того как он почувствовал, как чужие руки скользнули на талию, крепко её обвивая, а нагло смеющееся лицо упёрлось подбородком в живот, смотря снизу вверх хитрым прищуром. — Ах, вот я тебя и поймал, Феденька! Теперь ты не убежишь и не спрячешься в свою норку,— Николай усмехнулся, в его глазах сверкнул опасный огонёк,— только если со мной!       Крайне обескураженный Достоевский лишь хлопал широко открытыми глазами, не в силах сосредоточить свои мысли. Его сердце учащёно былось, предательски разгоняя кровь по организму и, судя по тому, как всё хитрее выглядела улыбка Гоголя, последний тоже это понимал и чувствовал. Только Фёдор положил руки на плечи Николая, собираясь того оттолкнуть, как его дражайший друг вскочил, перехватывая его запястья и закружил в вальсе, заставляя выйти из-за стола и унося того в танце на цетр комнаты. — Федя, Фе-едя, Фе-еденька,— напевал Коля, кружа Достоевского,— пойдем-ка в твою маленькую уютную норку и хорошо проведём время вместе!       Фёдор уже чувствовал, как начинает кружится голова. Кое-как извернувшись он вырвал свои запястья из крепких рук и отпрянул от своего наглого захватчика. — Ты чего это творишь?— вскрикнул тот, стараясь сфокусироваться, но, всё же потеряв равновесие, плюхнулся на пол, ударившись копчиком.       Николай не заставил себя ждать и тут же оказался между ног парня, повалив того на лопатки, прижимая плечи к земля, и не взирая на попытки последнего вырваться из его тяжёлой хватки. — Ну что же ты,— с наигранной грустью в голосе протянул Гоголь,— куда же ты опять от меня убегаешь? Может мне,— тут огонёк в глазах мигнул недобрым светом,— ограничить тебя в движениях? Как же я это сделаю прямо сейчас без подручных средств? Ах, как же? А вот так!       Под руками Достоевского образовались круuи способности "Шинели" и тут же погрузились в них. После того как свечение способности исчезло, руки Фёдора оказались полностью заключены в пол.* Внезапный пленник пару раз дёрнулся, но быстро осознал, насколько тщетными будут эти попытки. — Ну и что за цирк ты тут устроил?— прошипел Фёдор, злобно зыркнув на усмехающегося Николая. — Ну, я же клоун!— засмеялся тот в ответ придвигаясь ближе к своему другу и уже нахально потянувшись к пуговицам на его сорочке. — Твою ж...Какого хрена, ты чего это учудил?— поёжившись от прохлады, коснувшейся его оголённого худощавого торса. — Я просто так соскучился по тебе,— красные перчатки слетели с рук и крепкие, немного мозолистые от тренировок ладони скользили по нежной тонкой коже, любовно оглаживая выпирающие рёбра,— а ты всё ходишь мимо меня, не разговариваешь, не обращаешь внимания, игнорируешь, уткнувшись в свои бумажки...да это настоящее преступление! Вот я и преподношу тебе наказание!       Фёдор не в силах как-либо сопротивляться отвернулся, скрывая глаза и всё более и более алеющие скулы. Пальцы Николая ощутимо сдавливали полупрозрачную кожу, скользя по синеющим венкам всё ниже и ниже, сам же, наклонившись, начал покрывать торчащие ключицы поцелуями, плавно переходя на тонкую шейку и в итоге прикусив мочку уха, заставив Достоевского шумно вдохнуть и закусить губу, прикрыв глаза длинными иссиня-черными ресницами.       Шея и ключицы всегда были слабым местом Достоевского, и клоун это прекрасно знал, поэтому без прелюдий принялся украшать их аметистовыми следами своих пылких чувств. Если бы руки Фёдора были сейчас свободны, он, наверняка, впился бы в белёсую шевелюру. Но сейчас крысиный король был нагло пленён, и эта маленькая власть над дражайшим другом и его дрожащие вздохи от прикосновений всё сильнее распаляли сердце Гоголя. Ловким фокусом он отвлёк внимание Фёдора на поцелуи и засосы, а сам успел стянуть с того штаны вместе с нижним бельём, оставляя того в крайне интересном положении. Прохлада комнаты ласкала разгоряченную плоть, заставляя тяжело дышащего пленника смущаться. — Твою ж мать, Николай! Побойся Бога! — Сейчас мой Бог,— Гоголь облизнул губы и осторожно подхватил своего партнера за бедра, располагая его ноги у себя на талии,— это ты, Феденька. Зачем мне тебя бояться, лучше помолюсь. — Что за богохульство!— возмутился Достоевский, стараясь сохранить маску хладнокровного гения с безумными планами, но очередной укус в шейку и горячие пальцы, скользнувшие по бёдрам и раздвигающие ягодицы заставили того вздрогнуть и шумно втянуть в себя воздух, закусывая губу. — Я та-ак соскучился, Феденька,— шептал Николай, обжигая дыханием холодную кожу и запечатывая свежий укус поцелуем,— так и хочется всего тебя заново исследовать...расписаться на каждом сантиметре твоей кожи, чтобы ты не забывал меня.       Немного агрессивные и одновременно с этим нежные ласки Гоголя всё сильнее расслабляли Фёдора. За соблазнительно ощутимыми укусами и скользящим по всему телу пальцами тот не заметил, как к его промежности прижалась уже оголённая возбуждённая плоть Николая, обжигая своей пульсацией. Не успел разнеженный пленник что либо сказать, как его партнёр резко вошёл в него, вырвав с шумом воздух из лёгких. Он наверняка получил бы пощёчину в иной ситуации, но руки были надёжно закреплены. — Какого ху...— чуть было не выругался Фёдор, пытаясь перевести дух и расслабить резко сжавшиеся внутренныие мышцы,— Коля! Больно же! Я сто раз говорил не входить так резко! У тебя же слишком большой,— шипел Достоевский, сердито хмуря брови. — Прости-и,— Николая нежно поцеловал того в лоб, а затем и всё лицо покрыл поцелуями, не двигаясь и давая любовнику привыкнуть,— я опять не сдержался, ты такой тоненький, миниатюрный и...такой милый, когда разнежен,— он снова спустился к шее, успокаивающе целуя и нежно гладя бёдра Достоевского,— не могу сдерживаться, когда ты такой очаровательный и весь принадлежишь мне!       Фёдор слабо улыбнулся, смущённо отводя взгляд, он тоже невероятно соскучился по их с Гоголем совместно проведённым дням. Их и так было невероятно мало, поэтому всегда хотелось насладиться ими сполна. — Давай уже,— скомандовал Достоевский, стараясь сохранить холодный приказной тон,— давай же помолимся вместе, мой дражайший друг.       Его не надо было просить дважды. Николай расплылся в улыбке, прижимаясь горячим телом и согревая своего вечно мёрзнущего друга, и двинул бёдрами. Сначала очень медленно, специально чтобы Феденька смог привыкнуть, а заодно ещё больше того раздразнивая, пока не получил за это лёгкий укус в ухо. Сигнал, что можно уже не церемониться и разойтись на полную.       Коля схватил Достоевского за тощие бёдра, оставляя голубоватые отметины своих пальцев на фарфоровой коже, и с большей амплитудой качнул бёдрами, выбив из любимого сдержанный стон. Его рваные дрожащие вздохи и так заставляли сердце Гоголя переворачиваться и пропускать удары, а сейчас, услышав рядом с собой этот звук, не предназначавшийся никому кроме него, сердце словно замерло в безудержной неге, а голову закутал фиолетовый туман. Николай впился зубами в худощавое плечико, начав активно вдалбливаться в тонкое, изящное тело, крепко и осторожно прижимая того к себе.       С каждым толчком с пересохших и поалевших губ Фёдора срывались несдержанные стоны. По телу снова и снова разносились волны электричества от того, как его дражайший друг задевал правильную точку внутри. Они пробегали по телу и отдавались где-то в кончиках пальцев ног. — О, Господи!— прокричал Достоевский.       Обычно близко к пику он закрывал себе рот рукой или как кот впивался зубами в Николая, дабы сдержать свои громкие стоны и вскрики от удовольствия. Пару раз он даже до крови прокусил губу, лишь бы сохранить свой серьёзный образ. Но сейчас они слишком долго не были вместе и Фёдор, переступая через все свои барьеры, от души отдавался Николаю, подставляя всего себя навстречу любимому и наслаждаясь каждым его прикосновением.       В пылу процесса, также почувствовав, что дело движется к завершению, Гоголь высвободил из плена руки Фёдора и посадил того к себе на колени, крепко прижимая и продолжая двигать бёдрами.       Сделав ещё несколько резких толчков, Николай посадил Фёдора на всю длину своего члена, вырвав из него очередной вскрик "О, Боже!" Подкаченный торс клоуна испачкался белёсой жидкостью, и Достоевский, крепко обнимая того за шею, обмяк на своём дражайшем друге.       Гоголь же кончил практически одновременно с ним, заполняя нутро горячей жидкостью и согревая любимого не только снаружи но и изнутри. — Дурак ты, Коля,— прошептал Фёдор, закрывая глаза и утыкаясь носом в шею. — Я просто очень по тебе соскучился, Феденька,— также прошептал Гоголь, утыкаясь носом в тёмную макушку и продолжая прижимать к себе драгоценного друга. — Я тоже, Коленька, я тоже...