пример лишённого рассудка.

— Забей, это просто салфетки. — нет, ты не понимаешь, Барнс, это не просто какие-то салфетки, это ебаные белые салфетки с серебряными рамками, если я сверну еще хотя бы одну неправильно, я сверну его ше- Когда в замочной скважине повернулся ключ, Томасу показалось, что из-за резко отлившей от лица крови он стал белее ранее упомянутых атрибутов сервировки стола. Телефон брюнета был брошен на пол под вопросительные крики собеседника на той стороне «провода», а мужчина пулей вылетел с кухни в прихожую, по пути скидывая белые перчатки и фартук, который не спасал положение все это время, и белая рубашка все равно оказалась присыпана липкой пудрой. Последние пять часов в его голове итак лихорадочно крутились мысли о том, что он ничего не успевает и делает неправильно, некрасиво и вообще ужасно, а неожиданный приход виновника торжества на час раньше и вовсе выбил из колеи. Все идет совсем не по плану! — ты рано, — Томас на носках проехал по коридору и остановился в паре метров от пришедшего, опершись рукой о стену, а-ля «я простою стою и ничего не делаю, уж тем более не закрываю тебе обзор на дверь напротив», и выдал весеннему зайцу одну из самых очаровательнейших улыбок, накопленных в своем арсенале. Темные волосы лежали в небрежном порядке, создавая ощущение нарочитой хаотичности, классическая дорогая рубашка была заправлена в черные брюки, а также огромное разнообразие украшений на шее и тем более пальцах, которые молодили мужчину на несколько лет — все как обычно, словно день был совершенно стандартным, ничего не предвещающим и не значимым, а второй житель просто вернулся домой с учебы к ожидающему его партнеру. Вот только одна деталь выделялась из привычного образа Томаса Айзека Ланкастера, прямо-таки била в глаза своей необычностью, и заставила замершего в пороге Билла Уайта вопросительно поднять бровь и манерно указать тонким пальцем на мужчину, обводя его. — На тебе белая рубашка? — вместо ответа на заданный вопрос, мальчишка наконец сбросил с ноги ботинок, о котором позабыл, завидев Томаса в подобном одеянии, и сделал несмелый шаг ближе, с подозрением оглядывая того с ног до головы, — в последний раз я видел тебя в белом. . . никогда? Что за повод? — повод? почему мне нужен повод для того, чтобы красиво одеться? — С каких пор «белый» и «красиво» стоят у тебя в одном предложении? — с тех пор, как ты живешь со мной, что за дебильные вопросы? — Томас неловко потер шею, случайно срываясь и в привычной манере огрызаясь на партнера, но тут же вздохнул, поднимая красивые глаза на Билла, — так, почему ты так рано? И не написал, чтобы я забрал тебя? — Я маленький, что-ли? Сам добрался, не умер, — Уайт, все еще щурясь в попытке раскусить злой замысел хитрого лиса, обошел его кругом и встал в «позу сахарницы», оглядывая Ланкастера снизу-вверх, — последнюю пару отменили, всего-то. Ты был чем-то занят? Очевидный вопрос остался без ответа, когда рецепторы Уайта уловили легкий сладкий аромат, тоненькой струйкой тянущийся откуда-то с кухни, проход к которой загораживал рослый мужчина. Билл перестал хмурить белые брови, скорее поднял их в удивлении и какой-то самостоятельной догадке, и, ловко поднырнув под чужой рукой, быстренько юркнул за дверь. Томасу осталось только замереть после попытки схватить того и, обреченно закатив глаза, проследовать следом, ругая всевозможными словами на трех языках ректора технического университета. Этот день Томас планировал около трех недель: первая на попытку придумать что-нибудь и простое, и стоящее, вторая на покупку всего нужного в тайне — что было сделать невероятно проблематично, учитывая, что виновник буквально жил с ним под одной крышей и спал в одной постели —, а третья на моральную подготовку и нервные звонки в Манчестер. Самое последнее было, пожалуй, самым трудным, учитывая, что, каждый раз набирая номер Лукаса Барнса, он сначала выслушивал гневную тираду о том, как же Томас заебал его звонками и что, вообще-то, у Лукаса есть своя личная жизнь и желание проводить время на работе за работой или разговорами с мужем, а не с бывшим партнером. Томас, сам при этом работая, все равно звонил, а Лукас, также сидя с тату-машинкой в руке, покорно выслушивал, шутил, конечно, но подсказывал, действительно участвуя в процессе подготовки подарка. Подарка к чему? К дню рождения Билла Уайта. Томас никогда бы не подумал, что настолько внимательно и трепетно подойдет к такому процессу, как подготовка к празднованию двадцатидвухлетия такого человека, как Билл. Он до сих пор, и, казалось, до конца своей жизни будет, удивлялся случайности встречи с беловолосым мальчишкой, и тому, как с ними сыграла судьба. Казалось, что два несовместимых по всем мыслимым и немыслимым параметрам человека просто не смогут завязать дружеские отношения, а о чем-то большем даже во сне страшно задумываться — настолько несуразно звучали их взаимоотношения. Но, то ли волей судьбы, то ли чудесным стечением обстоятельств, брюнет и блондин второй год вместе ели, спали, жили и дружили душами, словно много лет назад они не были другими людьми и никогда бы не посмотрели друг на друга. Томасу тяжело далось принятие факта того, что он уже долгое время бесповоротно и крепко влюблен в Билла, но представить свою жизнь без него было еще тяжелее, и дело вовсе не в романтике. Они просто притерлись друг к другу настолько сильно, что разлучить их смогла бы, разве что, только смерть, а подобное между ними не походило ни на что ранее пережитое. — О боже, Томас, ты что. . . — Билл замер где-то между порогом, словно не решил, бежать ему или войти навстречу красиво украшенной комнате, с обилием белоснежных шаров, сверкающих бокалов и тарелок, мило свернутых бантикам салфеток с серебряной рамкой и огромной белой коробке в самой середине стола. Кухня, казалось, искрилась от чистоты и стерильности, а вставший за спиной юноши мужчина в накрахмаленной белой рубашке походил на волшебного принца, которого ждет каждая и каждый в темноте ночи и грустно вздыхает, читая романы и представляя себя главным героем. — ты пришел раньше, чем мы планировали, доставка еще в пути, поэтому тут так пусто и незавершено, если ты хочешь, я могу позвонить и поторопить. . . Бурчание Томаса под нос было прервано неожиданным горячим поцелуем, когда Уайт встал на носочки и буквально вцепился в мужчину, крепко сжимая рубашку на чужой спине, и ласково сминая губы своими. Билл шумно вдохнул носом, словно всхлипывал, взялся ладонью за лицо Айзека и настойчиво раскрыл его рот, проходясь языком по зубам и касаясь им же кончика языка, оплетая в поцелуе. Томас и Билл могли драться до синяков и целоваться до потери сознания, жадно кусая губы друг друга, словно не виделись каждый день и не целовались постоянно и везде, как в первый раз влюбленные. Никто никогда не видел, чтобы они хоть раз обмолвились ласковым словом в адрес друг друга или взялись за руку, и, если кому скажи, что эти двое могут так целовать чужие губы, ни в коем случае не поверят, пока сами не станут свидетелями сначала осторожных, затем перерастающих в необузданные, до дрожи в коленях страстные ласки двух несовместимых любовников. Томас и Билл никогда не замечают что-либо вокруг и не наблюдают часов, когда остаются наедине, и в такие моменты Томас перестает быть Томасом Ланкастером и позволяет весеннему зайцу делать все, чего пожелает его душа, хоть кусаться до кровавых ранок на губах, хоть царапаться до синих полос и дрожи в теле, а Билл Уайт теряет спесь и юную наглость, впуская в свое сердце хитрого лиса, дает свободу его грубым, но нежным рукам, острым клыкам, оставляющим кровоподтеки на бледной коже, и безукоризненно нежным, как облако, словам, которые тот редко, но шепчет Уайту на ухо, в ответ получая не менее искренние и любимые звуки. Он был для него сокровенным, совсем нелегальной посылкой из ада, он знал его разным: красивым, замученным — таких не бросают на полпути к радости, такие, как правило, мало изучены. Такого не хочешь отдать принципиально из жадности. Он называл его ярким примером, примером того, как лишают рассудка. Тот, кому никогда не устраивали сюрпризы, ни за что не заметит неровно выложенные ложки, неопрятно, хоть и с любовью, свернутые салфетки в виде бантика. Его не сразу взволнует еда и подарок, трепетно приготовленный заранее, Биллу даже не интересно, кто такие «мы» в словах Томаса о планировании дня, и также ему будет все равно, сколько людей слышат их, когда сам Томас Ланкастер с головой увлечён поцелуем с ним. Уайт каждой частичкой тела чувствует, как мужчина отдаётся ему в таком простом деле, и не слышит облегченный вздох из оставленного на громкой связи телефона и радостное: — Ну слава богу, он отъебется от меня. С днем рождения!