Вечер и шахматы

На утро Англичанин проснулся не в самом лучшем состоянии. После вчерашнего вечера у него трещала голова. Великобритания неуверенно поднялся с кровати и пошёл искать своего товарища СССРа, но Англию нашел сам Союз. - Ох, доброе утро! С улыбкой сказал русский, смотря на англичанина, который себя чувствовал неважно. - Good morning. Союз немного вздохнул, взял Великобританию под руку и потащил того на кухню. - Что ж, товарищ мой, будем приводить тебя в чувства? На эти слова Вел лишь кивнул, плетясь за русским. На кухне Союз посадил Вела на стул, а после стал рыскать по ящикам. - Вчера, Вы просили меня, чтобы я рассказал Вам историю. Я готов Вам кое-что рассказать. *** Рассвет в этот день был тёплый, молочный, с тонким паром, стелющимся над ещё прохладной землёй. Солнце только-только выглядывает из-за опушки, заливая светом широкое поле, покрытое росой. Трава влажная и мягкая, склонившаяся под весом капель — она щекочет босые ноги мальчика, который бежит через луг, смеясь и задыхаясь от утренней свежести. У него русые волосы — взъерошенные, ещё не причёсаны заботливой материнской рукой. Они блестят в солнечных лучах, как золото, сплетённое с мёдом. Он бос, в своей мягкой ночной рубашке , заправленной кое-как в первые штаны, которые держатся на верёвке вместо пояса. Его движения — как у дикой птицы, только что покинувшей гнездо полного ада. Где-то сзади, из деревни, доносятся крики петухов — торжественные, растянутые, будто они провозглашают наступление великого дня. Жизнь только просыпается: слышны лаящие голоса собак, скрип калиток, далекие голоса женщин у колодца. А мальчик, бегая по мокрой траве, сам с собой спорит, сам себе задаёт вопросы: — А если всё, что я вижу, на самом деле сон? — Почему трава всегда тянется вверх, а не вбок? — Куда уходит река, если никто за ней не смотрит? — А если солнце — это глаз Бога, почему оно не мигает? Он задаёт эти вопросы вслух, но вовсе не ждет ответов. Вопросы вылетают, как стрекозы, и так же свободно исчезают в воздухе. Мир для него огромен, полон чудес и тайн, которые пока не пугают — только зовут вперёд. В этом утре всё кажется бесконечным: и поле, и детство, и сама жизнь. И кто знает, может, именно в этот миг, в этом беге сквозь росу, он впервые почувствовал — без слов — что значит быть живым и свободным, когда можно не думать о математике, французском и так далее. Парень упал на траву и стал беззаботно смотреть в небо, пока его резко не схватили за плечи и не потащили обратно в дворец. В тени резного окна Зимнего дворца, за тяжелыми портьерами и колоннами цвета старого золота, стоял Император, а точнее Отец Союза. Его взгляд был холоден, как декабрьский лёд Невы. В глазах — не гнев, а что-то страшнее: безучастная жестокость, замешанная на разочаровании, скуке и уязвленной гордости. Он не кричал. Голос его был ровен, почти спокойный, как у человека, привыкшего к абсолютной власти, для которого даже ярость — это утончённая роскошь. Перед ним, опустив голову, стоял наш СССР. Его глаза, которые совсем недавно были полны живого любопытства, сейчас выражали трепещущий страх. Он дрожал, пытаясь стоять прямо, как учили. Тонкая рубашка чуть промокла — из-за росы, которая была на траве. Его рубашка стала пахнуть той самой росой, ранним утром, грязью и настоящей жизнью. — Ты был там снова, — произнёс Император, не поднимая голоса. — Да, отец... я просто... — — Молчать. И по-французски, — отрезал он, как ножом. Мальчик попытался подобрать слова, но язык путался. Фразы были корявыми, неправильными, как будто он пытался играть на инструменте, которого не понимает. — Vous... j’ai seulement... voulais voir les gens... — выдохнул он. Император подошёл ближе. Его сапоги глухо стучали по мрамору. Он взял сына за подбородок, не сильно, но с таким холодным презрением, что ребёнок вздрогнул. — Ты не мой сын. Ты какой-то деревенский ублюдок En soie, — прошептал он, глядя прямо в глаза. — Если ты не научишься говорить, думать и дышать, как наследник, я не оставлю тебе ничего — ни имени, ни будущего. Он отпустил мальчика и отошёл, будто тот — просто испорченный предмет. Стук его шагов вновь растворился в залах, а мальчик остался один. Он не плакал. Он просто стоял, всё ещё чувствуя в себе тепло утренней прогулки, приятный запах сырости, пение птиц, утренняя прохлада, яркие петухи. Мир, где его любили, был за пределами дворца. А здесь — оставалась мраморная тишина и взгляд человека, которому он был не сын, а ошибка. Той ошибкой, которая в будущем подаст блюдо под названием "месть".